– Давайте, я все объясню, – встряла Майка, шагнув.
Ольга Витольдовна посмотрела на девочку, как на насекомое, но говорить ей ничего не стала, видимо, побоявшись это делать в присутствии ее родителя.
– Это я все придумала! – Майка решила отвести от Коли огонь на себя, Грених мешать не стал. В нескольких стройных и скупых фразах она очень правдиво описала их общее приключение, выставляя друга героем, а себя – зачинщицей. Рассказывая, она сначала обращалась к его матери, но, когда дошла до момента, как Коля схватился в драке с Киселем, повернулась к отцу, считая, что тот будет заинтересован больше матери в деталях боевых действий и тронут смелостью сына. Но Николай Иванович тихо и безучастно вздыхал, глаза его были на удивление пусты, будто он еще не проснулся.
Ольга Витольдовна обняла себя одной рукой, обхватив пальцами плечо, другой сжала подбородок, холодно глядя в сторону. Казалось, она была удовлетворена, ведь выходило, что Коля действительно смог постоять за себя, да еще и в следчасть привел хулигана.
– Хорошо, – кивнула она снисходительно. – И чем это ему грозит?
– Если Цингер не напишет заявления о причинении, может, все и обойдется, – ответил Грених. – Если напишет – судья учтет факт принуждения к насилию со стороны товарища Киселя, это будет служить смягчающим обстоятельством.
– Ах, боже ты мой, «смягчающим обстоятельством»! – выдавила она с язвительным смешком. – Дожили! Докатились… Что еще вы хотите от нас?
– Быть послезавтра в суде, сопровождать вашего несовершеннолетнего сына. Коле придется рассказать правду о той драке. Старший следователь сейчас выпишет повестку. Но это еще не все. Теперь, что касается экспертизы, составленной доктором Гладковым под вашим начальством, Николай Иванович.
Николай Иванович продолжал прицокивать языком и кивать, как китайский болванчик, лишь чуть приподнял брови, отчего его глаза стали еще более ленивыми и сонными под тяжелыми, покрасневшими, в прожилках, веками.
Грених удивился такому безучастному спокойствию, но вида подавать не стал, попросил у Фролова протокол, составленный доктором Гладковым, и, листая, указывал на пустоты и недосказанности, на чрезмерное доверие словам свидетелей. Николай Иванович со всем соглашался и кивал, мол, что освидетельствований и экспертиз в день проводит много, что не видит причин не верить словам советских граждан.
– Вы правда считаете, что Михэли Цингер, восемнадцатилетний юноша, вчерашний школьник, – патологический пьяница? – Грених поднял в недоумении бровь. – Он же учился с вашим сыном в одном классе. Вот тут один из свидетелей заявляет, что он после того, как устроился на мыловаренный завод, запил беспробудно.
– Такое случается, – со вздохом сожаления отозвался доктор Бейлинсон.
– Да, порой случается. А ты, Николай, – Грених повернулся к мальчишке, но уже не смотрел коршуном, взгляд его смягчился. – Ты что скажешь? Запил твой товарищ?
Коля еще ниже опустил голову, отрицательно ею покачав, хоть и едва заметно.
– Что ж, послезавтра на суде обсудим ваши и мои экспертизы, – отступил Грених, понимая, что нет смысла начинать сейчас спор с поднятым едва не посреди ночи человеком, у которого избили ребенка. И повернулся к Фролову, за которого вел все это время беседу.
Следователь несколько секунд соображал, чего от него хотят, и хлопал глазами, потом догадался добавить:
– Послезавтра ждем вас на суде.
Ольга Витольдовна схватила сына за рукав пальто, понукая подняться. Коля сначала обиженно выдернул плечо из ее руки, продолжил сидеть, измотанный, затравленный, и глядел почему-то на Майку с мученическим отчаянием, будто меж ними осталась какая-то невысказанная тайна. Та в ответ смотрела с не свойственной ей тревогой.
Мать вновь подтолкнула сына в спину. Коля нехотя встал и, спотыкаясь, двинулся к двери, припадая на одну ногу и постоянно оглядываясь, мать продолжала подталкивать его. На пороге он задержался, опять посмотрев в отчаянии на Майку, та подняла сжатый кулак на уровень плеча.
– Он не пас па, петит солдат[5], – прошептала она.
Коля скривился, качнул головой и исчез в коридоре.
Суд был назначен на четыре часа вечера пятницы. Стоял тяжелый пасмурный день, и в бывшем особняке Смирнова на Тверском бульваре уже горели несколько окон. Холодная и неуютная зала № 2 с лепниной, колоннами и арочными окнами без штор вмещала покрытый красным сукном стол и несколько рядов длинных скамей. Пол был устлан дорожками. На стенах висели портреты вождей. По обе стороны от стола – два красных знамени на подставках.
Фролов, Грених с Асей и Майкой явились в числе первых, заняли передние скамьи, тихо обсуждая предстоящее заседание. Майка в силу своего недостигшего возраста не должна была допускаться в зал заседания, однако по инициативе председателя ей разрешили присутствовать.
