Дом на краю ночи полностью

«Дом на краю ночи» осиротел. Его стены отныне хранили печать отсутствия Маддалены, так же как некогда они несли проклятье плача. Все тяжело переживали ее отъезд: картежники, которые то и дело искали Лену, прежде разносившую заказы; вдовы святой Агаты, которым больше не на кого было навешивать четки; Серджо, который вновь почувствовал, что ему тесно на этом маленьком острове, что он снова всего лишь il ragazzo di Maria-Grazia. Медаль Роберта лежала на столике со статуэткой святой Агаты, ее бронзовую поверхность больше никто не полировал, и она быстро тускнела. Впервые в жизни Мария-Грация увидела, как плачет Кончетта.

– Старая я дура, – сетовала Кончетта. – Надеялась, что они поженятся, Мариуцца, да, надеялась, что они будут следующими хозяевами «Дома на краю ночи»!

– А почему Лена и Энцо не могут вместе управлять баром? – ответила Мария-Грация. – Для этого им необязательно жениться.

Мария-Грация отчаянно отказывалась верить в то, что девочка уехала навсегда, так же как она не верила прежде в то, что не увидит больше братьев. «Нет, – повторяла она и себе, и Серджо, – Лене просто требуется время».

Но проходили недели, месяцы, и вот уже целый год минул, но девочка не возвращалась. Каждую неделю Мария-Грация ждала воскресного звонка внучки и новостей о ее жизни. Лена успешно училась, на отлично сдавала экзамены. Мария-Грация с облегчением узнала, что у нее появился молодой человек.

– Она вернется, – говорила Мария-Грация Роберту, лежа без сна в спальне над двориком.

Роберт брал ее за руку, как он это делал во время их любовных сиест в молодости, и шептал:

– Lo so. Я знаю.

Лена вернулась после того, как ей было видение, по крайней мере, именно так она объяснила бабушке свое возращение. В тот вечер она поднималась из метро, и вместе с жарким воздухом ее вдруг охватило странное ощущение – она отчетливо уловила запах бугенвиллеи. Она решила, что это шлейф женских духов. Но запах заполнил все вокруг, как невидимый дождь из цветов, одновременно близкий и далекий. От нахлынувших воспоминаний она встала как вкопанная. Уже дважды она пропустила Фестиваль святой Агаты.

Шагая по темной улице, прямо по проезжей части, Лена думала о том, сколь многое она потеряла, и плакала.

Фургон вильнул в сторону, мотоцикл промчался, резко сигналя. Лена добралась до безопасного тротуара – и запах исчез.

Не в тот же день, но вскоре она решила, что пора домой. Она все больше чувствовала себя не в своей тарелке, с каждым днем становилась все раздражительней – в точности как Агата-рыбачка перед надвигающимся штормом. Дурные предчувствия сгущались. Потом она объясняла бабушке, что ее не покидало ощущение, что бар в опасности. Конечно, это было странно, потому что если и надвигалась какая-то беда в те последние месяцы 2007-го, то она была подобна легким колебаниям перед землетрясением, слишком слабым, чтобы их можно было уловить без специальных приборов. Никто еще не понимал, что грядет.

Лена еще жила в Англии, когда на Кастелламаре вернулся Энцо.

– Но как же так? – удивилась Мария-Грация, когда Кончетта ворвалась в бар с новостью. – Я думала, что он не хочет здесь жить.

– Тоска по родному дому! – восклицала Кончетта, одновременно и счастливая, и расстроенная. – Говорит, что скучал по дому! И снова хочет водить такси и ваять статуи святой Агаты. Мария-Грация, я боюсь, что он сошел с ума.

Но правда состояла в том, что, вернувшись на остров, Энцо обрел покой. Оторванный от Кастелламаре, он испытал странное наваждение. В художественной школе он через какое-то время со смятением стал замечать, что любой его эскиз – это пейзаж острова: церковь, площадь, заросли опунций, козы, пасущиеся на склонах в бухте, «Святая Мадонна» с проржавевшим килем, пальмовая аллея, ведущая к вилле il conte, и снова и снова образ святой Агаты. И одним ветреным днем, спустя три года после своего отъезда, он вернулся, чтобы опять водить такси.

– Зачем возвращаться сюда? – отчитывала племянника Кончетта, так рыдавшая из-за его отъезда, осуждавшая за то, что пошел на поводу амбиций. – Ты же собирался стать модным художником, жить в Риме или Америке, где выставки, галереи и что там еще.

Но Энцо уже вовсю трудился над тем, что впоследствии станет его шедевром. В студии его предка Винченцо с незапамятных пор стоял грубо отесанный камень, доставленный из прибрежных пещер. Еще в прошлом веке Винченцо подрядил рыбаков, дабы те подняли эту глыбу на холм. Он желал изваять статую святой в человеческий рост. И вот спустя почти век Энцо вознамерился осуществить его план.

Он стесывал камень, сосредоточенный, отрешенный, бледный, со спутанными волосами, припорошенными сероватой пылью.

– Не получается, – бормотал он в пространство. – Не поддается он мне.

– Что это будет? – заинтересовалась Кончетта.