Путешественники высадились на берег и провели ночь в прибрежных пещерах. Вокруг лишь черная вода и звезды. Ночью взошла луна, осветив море, и путешественники были разбужены рыданиями. Плач, казалось, окружал их со всех сторон и возникал прямо внутри скал. В темноте моряки обнаружили побелевшие черепа, под ногами хрустели кости. Это были не пещеры, а могилы. Моряки поняли, что нечто ужасное произошло на этом острове.
Поселенцы обживались на новом месте, но каждую ночь их тревожили стенания и плач, вызывая кошмары. Когда это стало невыносимым, поселенцы решили не спать вовсе. И жители острова, построившие первые каменные дома, бодрствовали до рассвета, они собирались при свете костров и звезд, пели и били в бубны. То ли из-за таинственного плача, то ли из-за отдаленности острова, окруженного черным морем и мириадами звезд, все их песни были очень печальными. Никто не мог сочинить радостную песню, даже самые великие из их поэтов. Да и теперь, рассказывал доктор, песни Кастелламаре звучат для ушей чужаков настолько скорбно, что если слушать их достаточно долго, то можно сойти с ума.
Неуверенно, вполголоса, чтобы не разбудить Пину, доктор спел сыну самую красивую и наименее печальную из этих песен.
Он намеревался рассказать остальную часть истории — о том, как было снято проклятье, как крестьянской дочери Агате явилась Мадонна, как жители острова камень за камнем заново отстроили свой город, — но малыш забеспокоился и заплакал. Внизу, одновременно с сыном, словно повинуясь инстинкту, проснулась и Пина.
— Амедео, — закричала она, — где мой сын?
Он погладил щечку мальчика.
— Надо поговорить с твоей мамой, — сказал он.
Пина еще не проснулась до конца и томно улыбнулась мужу, в точности как в свое первое утро в «Доме на краю ночи». Но через миг она вспомнила о несчастье, что с ними приключилось, и изменилась в лице.
— Отдай мне ребенка!
Амедео положил младенца ей на руки. Судя по напряженной позе жены, он понимал, что ему лучше уйти, но остался.
— Пина, я должен с тобой поговорить. Я сделал тебе больно.
Она не заплакала, но и не посмотрела на него.
— Да. Сделал.
— Пина, — взмолился Амедео. —
— Мне больше всего неприятна ложь, — ответила Пина, устремив на него твердый и спокойный взгляд.
И он рассказал ей правду.
Пина долго молчала.
— Ты опозорил меня перед всеми, — заговорила она наконец. — Перед соседями, перед друзьями, перед всем островом. Неужели ты думаешь, что можно поступить подобным образом и рассчитывать, что все это забудут? Здесь не большой город вроде Флоренции. Здесь люди не забывают ничего и никогда. Тут просто больше не о чем говорить. Теперь все будут знать, включая детей и детей их детей, что ты путался с другой женщиной накануне собственной свадьбы.
— Я все исправлю, — ответил он. — Я люблю только тебя, Пина. Я докажу это.
— А не могли бы мы уехать куда-нибудь? — спросила она. — На север, во Флоренцию! Разве ты не можешь найти другую работу в большом городе, где мы никого не знаем?
— Покинуть остров? — От жалости к себе Амедео не смог сдержать слезы. Капли упали на младенца, и тот с интересом посмотрел наверх. — Нет ли какого-нибудь другого способа, Пина? Проси о чем угодно, только не об этом.
И Пина отпустила его.
Как-то днем по пыльной дороге, проходившей за фермой Риццу, примчался сын Арканджело. Амедео на кухне у Риццу осматривал кожные воспаления у его детей. Сын Арканджело съехал по склону в облаке пыли, поставил свой велосипед у ворот и, сняв кепку, влетел в кухню:
— Вас вызывают,
Покончив с перевязкой, Амедео отправился обратно в город. Он шел по склону через заросли опунций, под ногами мягкая пыль, на плечи тяжким грузом давит жара. Взмокший Арканджело перехватил его на ступеньках ратуши.
— Вы должны ждать снаружи, — сказал он.
— Что значит «снаружи»?
— В холле. Вы не будете участвовать в заседании. Мы будем обсуждать ваше положение. — Арканджело достал платок и вытер лоб. — После того, что случилось на этой неделе, мы должны определить ваше положение на острове. Для этого
С натужным ревом подъехало авто графа.
Следом, булькая от гнева, появился отец Игнацио. Амедео встретил его у входа.
— Что происходит, падре? Вы обсуждаете мое положение. Мне сказали явиться на специальное заседание, но мне ничего об этом неизвестно.
— Я сам только что услышал, — ответил отец Игнацио.
— Мне что, просто дожидаться за дверью?
— Мы с этим разберемся, Амедео, — сказал священник. — Я этого так не оставлю.
Амедео ждал, сидя на отполированной скамейке у входа в ратушу. Изнутри до него доносились громкие возмущенные голоса: кричал граф и, к его удивлению, священник.
