На самом деле, став неофициальным врачом острова, Амедео тратил на это все свое время, так что был только рад, что сыновья помогали в баре. В те дни через заднюю дверь люди приходили в его дом, чтобы вырвать больной зуб или перебинтовать руку, а с парадного входа — чтобы выпить ликера или крепкого кофе, поиграть в карты, порой за тем и за другим в течение одного дня. На террасе бара выздоравливающие пациенты и остальные посетители сидели в тени плюща, потягивали кофе или ликер и наслаждались неповторимым видом: с одной стороны — ярким, бурлящим Европейским континентом, а с другой — бесконечным морем.
Однажды он наткнулся на дочь, рыдавшую на ступеньках террасы.
— Что случилось, Мариуцца? — спросил он, покрывая ее поцелуями. — Мичетто захворал?
— Нет, нет! — отвечала она сердито. — Нет, папа.
— А что тогда? Ноги болят?
— Папа, ноги не болят уже три года.
— Ну а что тогда?
Мария-Грация фыркнула сердито.
— Почему ты не позволяешь мне помогать в баре? Туллио, Флавио и Аурелио можно, а мне нет. Почему ты не разрешаешь мне вступить в
Немного ошарашенный подобным взрывом недовольства, Амедео сказал:
— Но ты ведь не хочешь работать в баре? Ты умница, ты можешь стать образованной женщиной. И ты ведь не будешь ходить на эти субботние фашистские сборища и в эти лагеря, разве не так?
— Ноги у меня не болят! — закричала Мария-Грация. — И все туда ходят! Только я на всем острове не хожу никуда!
С этими словами она умчалась за занавеску на кухню. Он слышал, как ее шаги затихают в глубине дома — все еще нетвердые, — и его охватило смешанное чувство. Он эту девочку бесконечно любил, но тем не менее разозлился.
Неужели и Мария-Грация становится непокорным подростком? Он не перенесет этого. Позже он поднялся к ней в комнату, утешал, называл ласковыми именами, угощал печеньем из бара и даже согласился, чтобы она наведалась на собрание
Но попытка вступить в
Вскарабкавшись вся в слезах по ступенькам в бар, Мария-Грация отмахнулась от вопросов отца.
— Не хочу больше ничего слышать про
Выманить ее из комнаты удалось поэту Марио Ваццо, который уговаривал ее так ласково, что Мария-Грация смягчилась и, все еще слегка злясь на весь мир, спустилась в бар.
— Я попрошу маму сходить к учителю Каллейе, — сказал Амедео. — Она быстро втолкует ему, что к чему.
— Папа, я больше ничего не хочу об этом слышать! — отрезала Мария-Грация.
Он собирался обсудить это происшествие с Пиной, но на следующий день все газеты только и писали что о германском фюрере, большом друге
Как только Туллио стукнуло девятнадцать, все ребята из его бывшего класса получили повестки с предписанием явиться на материк. Там им предстояло пройти медосмотр. Туллио вернулся после медосмотра модно, по-городскому подстриженный и задумчивый. Он сделался тихим и молчаливым, хотя никогда замкнутостью не отличался. Его признали годным к военной службе, и через несколько месяцев он получил зеленую повестку с распоряжением прибыть в казармы под Сиракузой.
Приказав братьям не беспокоить его, Туллио полдня пролежал взаперти в их комнате, забитой футбольными медалями и игрушечными машинками. В этот вечер, пока его друзья на террасе бара обсуждали самолеты и пулеметы, итальянские города и далекие горы, его было не видно и не слышно. После того как бар закрылся, он предстал перед родителями и объявил о своем решении.
— Я хочу уехать, — сказал он. — Если я останусь, то буду всю жизнь считать, что упустил свой шанс. В любом случае у меня нет выбора. Так что лучше нам всем отнестись к этому с радостью, насколько это возможно.
Его желание подкосило Пину, хоть она и планировала, что Туллио покинет остров. Было даже как-то неприлично, что он не рыдал и не убивался, стоя в лодке, которая уносила его прочь. Он лишь улыбался и махал рукой.
— Их всех заберут, — рыдала Пина. — Почему, ради святой Агаты и всех святых, я возжелала иметь троих сыновей!
Туллио прислал им памятный снимок, на котором он был в форме своего полка. Каждые две недели он писал родным письма, туманно намекая на место своей службы. Судя по песчинкам в конвертах, он находился где-то, где так же жарко, как и на их острове: в Ливии или Абиссинии, не на севере, — за что Пина благодарила Бога.
