Читая письмо папы, я чувствовала, будто проваливаюсь сквозь тысячи люков. Один за другим. Падение, еще падение, резкий спуск. И я никак не могу это остановить. С этим невозможно бороться.
— Вы врете, — мой голос искажен, будто я говорю под водой. — Вы мне врете.
Мама подходит ко мне.
— Нет, солнышко. Именно так все и было.
Она обвивает вокруг меня руки. Они кажутся мне щупальцами. Неземными. Холодными. Я пытаюсь ее оттолкнуть. Когда она не поддается, я извиваюсь и падаю на стул. Мои руки тянутся через стол, чтобы взять страницы с папиными словами. Я падаю на пол, и бумаги разлетаются вокруг меня.
— Это ложь, — говорю я. — Это все ложь.
И хоть я и повторяю это, я знаю в глубине души, что все не так. Папа никогда бы такое не придумал. Как и мама. Для этого нет никаких причин. А это значит, что я прочитала правду.
Я хочу кричать.
Я хочу проблеваться.
Я хочу взять ближайший острый предмет и вскрыть себе вены.
— Надо было сказать полиции, — говорю я, задыхаясь от горя. — Не надо было скрывать.
— Мы сделали то, что было лучше для тебя.
— Девочка умерла, мам! Она была только ребенком!
— Как и ты! — говорит мама. —
— И я этого заслуживала, — говорю я.
— Нет, не заслуживала! — мама садится ко мне на пол и медленно подползает ближе, осторожно, будто к испуганному животному. — Ты милая, прекрасная и умная. Мы с твоим отцом это знали. Мы
— Я убила человека!
От этих слов высвобождается поток эмоций, который я пыталась сдержать. Он вытекает из меня. В слезах. В соплях. В слюне, которая капает из моего рта.
— Ты не хотела, — говорит мама. — Я в этом уверена.
Я смотрю на нее заплаканными глазами.
— Мы должны сказать правду.
— Не должны, Мэгги. Мы должны лишь собрать твои вещи и уехать. Мы продадим этот дом и больше никогда не вернемся. На этот раз точно.
Я в ужасе смотрю на нее. Поверить не могу, что она все еще отказывается поступать правильно. Что после всех этих лет и всей этой лжи она все еще хочет притвориться, что ничего не было. Однажды они попытались это сделать, и это чуть не погубило нас.
Что-то ломается внутри меня. Удивительно, ведь я не думала, что какая-то часть меня осталась невредимой. Но мое сердце все еще оставалось нетронутым, оно только и ждало, когда мать разобьет его вдребезги. Я чувствую, как оно распадается — дрожь, которая заставляет мою грудь вздыматься.
— Убирайся, — говорю я.
— Мэгги, просто послушай.
Мама тянется ко мне, и я отползаю. Когда она снова это делает, я нападаю — моя открытая ладонь ударяет ее по щеке.
— Убирайся! — на этот раз кричу я, и слова эхом отскакивают от стены с колокольчиками. Я кричу до тех пор, пока лицо не становится огненно-красным, а во рту образуется пена.
— Убирайся! Убирайся из моего гребаного дома!
Мама застывает на полу с рукой на щеке. Слезы, которые сияют в ее глазах, говорят мне, что ее сердце тоже разбито.
Хорошо.
Теперь мы квиты.
— Если тебе не нужна твоя жизнь, то так тому и быть, — говорит она. — Но я отказываюсь смотреть на это. Твой папа — не единственный человек, который безоговорочно тебя любил. Я чувствую то же самое. Насчет всего.
Она встает, отряхивает одежду и выходит из кухни.
Я не шевелюсь до тех пор, пока звук захлопывающейся двери не долетает до кухни. К тому моменту я уже решила, что буду делать.
Я буду ждать.
Сейчас шеф Олкотт, наверное, допрашивает Дэйна о той ночи, когда умерла Петра. В отличие от меня, она поймет, что ничего не сходится. Что есть еще кое-что в этой истории. А потом она вернется сюда, вооружившись вопросами.
И я отвечу на все.
Раз мама ушла, я встаю и поднимаюсь по ступенькам кухни. Это нелегко. Шок сделал мои ноги тяжелыми, а тело вялым. На первом этаже лучше не становится. Большая комната, кажется, меняется с каждым шагом. Стены раскачиваются взад-вперед, словно от сильного ветра. Пол под моими ногами прогибается. Я спотыкаюсь, хотя пол на самом деле остается ровным. Да и стены, в общем-то, не раскачиваются.
Это я меняюсь.
Внутренний сдвиг, во время которого внезапно переворачивается все, что я думала, что знаю о себе.
Я пришла сюда, чтобы узнать правду. Теперь я знаю.
Я убийца.
К этому факту мне придется привыкнуть. Потому что прямо сейчас это осознание настолько тяжело, что я больше не могу стоять. В конце концов я ползу вверх по лестнице на второй этаж. Потом ползу по коридору. И даже тогда у меня так кружится голова, что я постоянно натыкаюсь на стену по дороге в спальню.
Там я бросаюсь на кровать, слишком измученная, чтобы двигаться. Я хочу спать очень долго. Дни и ночи напролет.
Может, вечность.
Перед тем как закрыть глаза, я смотрю на шкаф перед кроватью.
Я вспоминаю, как всего несколько часов назад хотела его разрушить. И вот он, все еще здесь, все еще стоит, и изнутри раздаются странные звуки.
От этого мое головокружение отступает настолько, что я с удивлением сажусь.
