Они подошли к столу. Сыр, ветчина, чай, хлеб, сверкающие тарелки, расписные чашки, которые отец инженера тоже когда-то привез из Парижа, а может быть, из Вены. Как мало надо человеку для счастья – вернее, как легко понятие счастья сжимается в годы испытаний, словно шагреневая кожа. «Надо будет куда-нибудь вставить эту мысль, – мелькнуло в голове у Басаргина. – О шагреневой коже». Но он не записал ее в блокнот, который держал на столе как раз для разных идей, приходивших ему в голову, и потому почти тотчас же забыл.
– Мы что, не будем без него ужинать? – спросил писатель недовольно.
Варе не понравился этот вопрос. Она была чувствительна к любой неделикатности, а вопрос мужа был именно неделикатным. Она убавила свет, чтобы он не тревожил спящего, и села за стол. Максим Александрович отломил кусочек рокфора, и глаза писателя засияли. Варя разлила по чашкам чай, оставив третью, предназначавшуюся гостю, нетронутой. «Проснется, я снова поставлю чайник», – подумала она. Писатель энергично потер руки и принялся за хлеб с ветчиной. Кошка, заинтригованная происходящим, подошла к Варе, та дала ей кусочек и попыталась погладить. Ветчину кошка съела, но от руки увернулась.
– Там не опасно? – спросила Варя.
– В смысле? – не понял муж.
– Ну, где ты сопровождаешь этого юношу.
– А. Нет, не опасно, конечно. Разве я стал бы…
Он недоговорил, но Варя и так поняла, что он имеет в виду. Она отрезала себе кусочек второго сыра (который оказался чем-то вроде пармезана), отпила глоток чаю. Взгляд ее скользнул по окружающей обстановке, по безмолвному роялю, заваленному всяким хламом. «Кузен сказал перед отъездом: если что, мебель можете забирать. Надо было сразу же сообразить, что он уже тогда решил остаться в Германии…»
– Вообще удивительно видеть, как люди в присутствии представителя власти схлопываются, словно раковина, – заметил Басаргин, взяв себе еще рокфору. – Но вообще он молодец – я об Опалине. Умеет разговорить собеседника. Метода, конечно, у него нет никакого…
И он рассказал Варе, как его спутник сегодня опрашивал сослуживцев убитого, а потом его приятеля.
– Там еще женщина какая-то замешана. У Кирпичникова было ее фото, но оно исчезло. И вот что интересно: никто ничего об этой женщине не знает. Приятель после расспросов вспомнил, что Николай как-то сел к ней в такси.
– Она на такси ездит? – протянула Варя.
– Ну да. То есть Телегин ее видел в такси. Брюнетка, говорит, коротко стриженная, видная женщина.
– Исчерпывающее описание, – заметила она с улыбкой.
– Да. Опалин его и так и этак крутил: может, родинки какие у нее были? Шрамы? Но Телегин не настолько близко стоял, чтобы их разглядеть. Просто, говорит, видная баба, одета хорошо. Опалин больше часу с ним бился, и наконец тот вспомнил, что ему Николай сказал. Она, мол, живет в доме, где дамская парикмахерская, в витрине там головы, а на одной – парик из перьев. Опалин пробовал хотя бы район уточнить, чтобы эту парикмахерскую найти, но Телегин больше ничего сказать не смог.
– Этот убитый, Николай Кирпичников, он же столяр был? – спросила Варя, сделав себе бутерброд с ветчиной.
– Да.
– Зачем столяр понадобился хорошо одетой даме, которая ездит на такси? Я хочу сказать… он ведь не ее круга.
Басаргин с удивлением поглядел на жену.
– Варя, ты совсем как Опалин, – промолвил он полушутя-полусерьезно, качая головой. – Представь, когда мы вышли от Телегина, он то же самое сказал. Для чего Кирпичников ей понадобился? Я ему, конечно, ответил, что мало ли – влюбилась, например…
– Так влюбилась, что его из реки извлекли с перерезанным горлом? Так не бывает.
– Варя! Вот и он мне ответил примерно так же… Тебе в угрозыске надо работать, честное слово.
– Кстати, насчет работы. – Молодая женщина вздохнула. – Полине в шляпную мастерскую нужна модистка. Я подумала…
– И речи об этом быть не может, – отрезал Басаргин. Вся его веселость куда-то враз улетучилась.
– Если тебя выгонят из газеты, на что мы будем жить?
Она прикусила язык, но было уже поздно. Лицо писателя застыло.
– На что? Не знаю, Варя. Мебель продадим. В актеры пойду, в какой-нибудь театр бродячий, на окраинах играть буду.
– За мебель ничего не дадут – все комиссионки ею забиты, – ответила Варя рассудительно. – А в актеры тебя не пустят. Ты не член рабиса… – Так назывался профсоюз работников искусства. – Тебя даже на их бирже труда на учет не поставят. Почему я не могу работать у Полины?
– Потому что я не хочу, чтобы тебя оскорбляли эти нэпманские хамки, которые к ней ходят. Варя, эти деньги тебе дадутся ценой таких унижений, что ты меня проклянешь. Лучше уж ругай сейчас, что я тебя не пускаю.
– Ты из меня делаешь какое-то нежное растение, – сказала Варя обидчиво.
