– Это конец, – сказал редактор убитым голосом. – Конец. Чем мы будем платить людям?
– Есть деньги за рекламу.
– Их хватит?
– Надеюсь, да. Кстати, мы можем повысить расценки…
– Нет, – тотчас же ответил Оксюкович, – без согласования наверху этого делать нельзя. Кроме того, это могут истолковать как подтверждение слухов… Какой позор, ах, какой позор! – Он горько покачал головой.
Заведующий немного подумал:
– Если Колосков не объявится, мы можем попытаться списать на него часть растраты, которую произвел Антон. Но не 55 тысяч…
– У меня дома есть четыре тысячи. Я их отдам.
– Ты в своем уме? – возмутился Поликарп Игнатьевич. – Так нельзя. Кроме того, четыре тысячи нам не помогут… Нам не хватает сорока, не меньше.
– И где же мы их возьмем?
– А что, если…
Заведующий замолчал.
– Что? – поторопил его редактор.
– Я думаю о Ракицком, – с расстановкой ответил Поликарп Игнатьевич. – Что, если он укажет нам верную лошадь?
– Ты с ума сошел, – сокрушенно проговорил Оксюкович. Он и Федотов-Леонов знали друг друга давно, еще с дореволюционных времен, потому позволяли себе не выбирать слов в критических ситуациях. – Какой Ракицкий? Ты что, предлагаешь поставить на лошадь, которую он укажет?
– Есть же верные лошади, – усмехнулся заведующий. – И он должен их знать. Я не хочу сказать, что результаты всех заездов известны заранее, но есть же случаи, когда победитель точно известен… Это выгодно и жокеям – они сговариваются, через знакомых ставят на верную лошадь – и… В общем, выгодно разным людям, – заключил он. – Главное – знать наверняка…
– Ты сошел с ума, – повторил Оксюкович, качая головой. – Это же обман, по сути! А если ничего не получится? Мы все потеряем, и тогда нам крышка.
– Нет. Но нам придется посвятить Ракицкого в наши дела. Ему самому невыгодно, чтобы редакцию начали трясти из-за растраты. Тогда много чего интересного может всплыть… в том числе о его братьях, которые воевали в армии Врангеля и бежали за границу. – Заведующий насторожился, вглядываясь в какого-то человека, который только что подошел к главному входу. – Хватит с нас и того, что этот олух из угрозыска ходит сюда как на работу.
– Как по-твоему, он знает? – спросил Оксюкович.
– Эта сука Теплякова хвасталась Кострицыной, что ходила в угрозыск и все им рассказала. Давно надо было закрыть ее ублюдочную рубрику и выставить эту тварь за порог…
Редактор промолчал.
– Неужели ты думаешь, что мы и правда можем поправить дела, поставив на лошадь? – вырвалось у него.
– Если выиграем, Костя. Только если выиграем.
– Нет, – решительно ответил Оксюкович, – мы не имеем права. Послушай, я прекрасно знаю, что умираю, но… я имею право сдохнуть с чистой совестью, черт возьми! – Он полез за трубкой, рассыпал табак. Руки у него дрожали, и заведующий отвел глаза. – Если бы со скачками дело обстояло так просто, как ты говоришь, сам Ракицкий давно бы купался в деньгах… Допустим даже, что он действительно узнает… ну… какая лошадь выиграет. А если она сломает на дорожке ногу? Что тогда? Мы все проиграем! Так что не спорь со мной: заберем остаток денег у Антона, заставим его все продать…
– Ты сказал, что у тебя есть четыре тысячи? – напомнил заведующий. – Вот их мы и пустим в дело, я от себя еще подкину. – Редактор притих, пораженно глядя на него. – Мы поставим свои деньги, только и всего. Выиграем – закроем дыру в финансах редакции, проиграем… – Он тяжело вздохнул.
Собеседники не видели человека, который, стоя возле окна лестничной клетки, внимательно смотрел то на машину, в которой они сидели, то на Опалина, входящего в трудовой дворец. Бросив графоманские вирши на подоконник, Петр Яковлевич Должанский чиркнул спичкой, зажег папиросу, с наслаждением затянулся и сощурил глаза, которые у него были, кстати сказать, стального цвета.
– Ну-ну… – буркнул он себе под нос и задумался.
Кто-то замешкался возле него.
– Спичечки не будет ли, гражданин? – спросил тихий, заискивающий голос.
Должанский резко повернулся и узнал Петрова:
– О! Давно вас не видели!
– Да я что ж – пришел, как только смог… – пробормотал тот, конфузясь и разводя руками.
– Скажите, зачем вы вообще сюда ходите? – поинтересовался Должанский, протягивая ему коробок.
Петров закурил и, возвращая спички собеседнику, ответил:
– Да я что ж… Нельзя, что ли? Некоторым все можно, а другим ничего нельзя… Жизнь портить можно. Покажи, говорят, как у тебя жена топор отбирала… А я человек смирный. Кого хотите спросите, смирный я человек…
Он покосился на бумагу, лежавшую на подоконнике:
– Это стихи? Ваши?
– Нет, – ответил Должанский и, усмехнувшись, прибавил: – Бог миловал.
– А стихи сложно писать?
– Понятия не имею. Я этим не занимаюсь.
Но Петров уже вцепился в него клещом и, когда Петр Яковлевич уходил, поплелся за ним, городя всякий вздор.
Надо сказать, что в редакции и так и этак гадали, не сумасшедший ли Петров и нельзя ли на этом основании как-нибудь от него избавиться. В качестве эксперта даже призвали Басаргина как бывшего врача, и Максим Александрович, пообщавшись с Петровым, вынес свой вердикт: тот не сумасшедший, но страдает чем-то вроде идеи фикс, а впрочем…
