Я помню этот номер 6: Дараселия Виталий Кухинович. Он обладал какой-то особой пластикой, легкий, невысокий, а двигался, как будто был немного грузным, с крестьянской грацией. Прямые черные волосы. Абхаз. Парень из Очамчиры. Был я там в командировке во время войны в 1993-м. Грузия воевала с Абхазией. Парня из Очамчиры с лицом героя итальянского неореалистического кино уже 11 лет как не было в живых. Он принес славу Грузии. Он принес славу Абхазии. Он принес славу империи. Он ушел из жизни сильно заранее, как будто понимал, что тот его гол не спасет ни Грузию, ни город у Черного моря, в котором он родился, ни страну, которую как ни скрепляй клеем «Момент», тем моментом, 13 мая 1981 года, а всё равно она разваливается. И люди продолжают стрелять друг в друга.
Тогда Дараселия мне казался невероятно взрослым мужчиной. Но когда он забил этот самый важный гол в истории грузинского, а по мне так и советского, футбола, ему было всего 24 года, а когда погиб — 25. Мальчишка!
Много их было, номеров, скреплявших страну. 17-й — Харламова. 20-й — Третьяка. 10-й — Кипиани. 19-й — Балдериса. 9-й — Гуцаева. 6-й — Дараселии, наконец. Испанская, русская, латышская, абхазская, осетинская, грузинская кровь.
Судьба империи меня не волнует. Все они разваливаются. Римская, Оттоманская, Габсбургов, Гогенцоллернов, британская, советская. И суета вокруг скреп нелепа и искусственна. Вот только болеть мне не за кого…
…В начале 1970-х, а может, и раньше в более или менее продвинутых поселках ЦК рядом с подлинно русскими городошными площадками появились теннисные корты. Игроков было немало — откуда они взялись, было решительно непонятно. Ведь теннис оставался признаком то ли элитизма, то ли легкой внутренней фронды (что по сути одно и то же).
Я начал играть всерьез в тринадцать лет, когда летом 1978-го в поселке «Кунцево» появился длинноволосый, хиппиобразного вида, худощавый физрук со специализацией не на футболе, а на теннисе. Я проводил на асфальтовых площадках по четыре, пять, семь часов в день, стирая кеды в хлам. Мячи становились лысыми за сутки.
Марки ракеток и мячей оказывались пропуском в другой мир. Можно было бы сказать — виртуальным пропуском, если бы тогда наличествовало такое слово. Эти ощущения рождают ностальгию, схожую с ностальгией по советскому хоккею, но прямо противоположной направленности: хоккей был патриотичен, теннис — антипатриотичен. Не зря теннисистку Ольгу Морозову, игравшую слишком эффектно, с 1977 года не выпускали на Запад.
Может быть, поэтому я купил однажды в антикварном магазине в болгарском Созополе «машину времени» — деревянную ракетку
Я наблюдал за игрой взрослых мужчин, одетых во всё белое, включая «белые теннисные туфли» (именно так), — то ли работников международного отдела ЦК, то ли их сыновей. Готовясь к приему подачи, они коротко бросали: «
Тогда был подлинный
Как когда-то само звучание имен канадских хоккеистов разрывало железный занавес и очеловечивало Запад, так и фамилии теннисных звезд, их поведение на корте вживую свидетельствовали о возможности другой жизни. Да, Джон Макинрой швырялся в ярости ракетками, за такое любого нашего теннисиста поперли бы из профессионального спорта, но он был живой и другой. И не было никого сексуальней непобедимой Крис Эверт Ллойд. И был нечеловечески обаятелен ее непутевый муж Джимми Коннорс, обладавший грацией уличного хулигана.
