Я постарался прибавить шаг и снова сосредоточить всё своё внимание на пожарной машине. К счастью, она оказалась на месте и продолжала как ни в чём не бывало заниматься своим делом. На фоне вспышек огня, бегущих к горизонту, пространство перед ней выделялось необычайной чернотой и задымлением — видимо, всех возможностей техники хватало только на это. Но раз так, то где же вереницы машин и борьба со стихией? Оступившись, я чуть было не упал в очередное пространство, охваченное огнём, но вовремя отклонился и отделался всего лишь опалённой ногой. Только сейчас я обратил внимание, что иду абсолютно голый, — как и выпрыгнул из кровати. Конечно, при этих обстоятельствах подобное вряд ли имело значение, а пожалуй, даже спасло от возгорания, однако чувствовал я себя от этого очень незащищённым и как бы предоставленным на растерзание природы.
Дым становился всё гуще, и огонь начал словно перебегать от одного горящего участка к другому по перекинутым кем-то замысловатым дорожкам. Это таило новые опасности, и нельзя было с уверенностью судить даже о чернеющем сейчас передо мной клочке — в любую секунду и он мог превратиться в яркий факел. Огонь был словно живой: пульсировал, деловито охватывал всё новые места и, казалось, не оставлял шанса ничему живому быть непричастным. Но с мной-то, к счастью, пока всё было в порядке. Обогнув очередной полыхающий островок, я на несколько минут остановился, упершись руками в бока и стараясь хоть немного собрать силы. Резь в глазах вызывала обильные слёзы, которые, казалось, испарялись, не успевая добежать даже до подбородка, оставляя щекочущие бороздки и смешиваясь с потом. Трогать лицо руками не хотелось — они и без того были настолько чёрными, как будто я окунул их в чан с краской. Неужели всё-таки я смогу выбраться из этого ада?
И тут вдруг что-то изменилось. Сначала я не мог сообразить, что же именно, а потом, с упавшим сердцем, начал вглядываться в то место, где мгновением раньше стояла подсвеченная пожарная машина. Теперь в том направлении сквозила только темнота, но невозможно было разобрать, находится там всё ещё что-то или нет. Однако и сам большой участок черноты дарил надежду и уверенность, что, по крайней мере, всё это не было иллюзией. От него практически не валил дым, и ориентир выглядел очень обнадёживающим, правда, без надежды на присутствие людей, одиноким и каким-то даже брошенным.
Надеясь, что, возможно, просто что-то случилось с подсветкой и некто всё ещё находится на месте, только неразличим, я сорвался с места и постарался ещё быстрее приблизиться к возможному спасению. Дым вокруг становился всё тягучее и словно хватал меня за тело, пытаясь замедлить движение и утянуть куда-то в свои таинственные глубины. Переплетений рук или чего-то подобного в нём не различалось, зато, кажется, я явственно ощущал на коже крохотные пальчики, которые цеплялись, карябали меня ноготками и соскальзывали, чтобы снова уцепиться за кожу. А вот впереди, где-то рядом с большой чёрной прогалиной, клубы дыма сформировались в гигантское ухмыляющееся лицо — то самое, что я видел в туалете. Оно гримасничало, пугало и, наверное, хотело воспрепятствовать тому, чтобы я достиг желаемого места.
— Чего тебе надо? — попытался крикнуть я, но, кажется, лишь прошептал.
— Назад! — послышалось трубное раскатистое эхо, возможно, не представляющее собой ничего, кроме странного звука, но я понял его именно как слово и ответ.
— Нет! Не мешай!
Мои руки взметнулись вверх, пытаясь разогнать дым, а по сторонам, словно обрамляя величественный тоннель, стали появляться исполинские кресты, концы которых извивались и словно кивали, призывая идти всё-таки в обратном направлении. Что это? Может, какой-то знак свыше и впереди меня, несмотря на все надежды, ждёт исключительно разочарование и беда. Можно ли верить этим символам и придавать такое же значение, как предписывает церковь? В таком аду, несомненно, приходится уверовать во что угодно… Но здесь у меня перед глазами почему-то встал размытый образ малыша, давящегося крестиком и отчаянно пытающегося позвать на помощь родителей. Но ничего не получается — движения ребёнка замедляются, и он умирает, и Андрей ничего не может поделать. Откуда это? Наверное, какое-то представление, оставшееся в голове с той поры, когда друг рассказывал мне о постигшей его семью трагедии.
— Путь к смерти, вот вы что! — всхлипнул я, и, словно услышав меня, кресты взорвались по бокам клубами дыма и вскоре стали просто сочащимися волнами мутной пелены.
