Париж. 1943 год. Дом, где живет семейство Селье, стоит на улице Четырех Ветров. Обитатели его — небогатые люди, разные по характеру, симпатиям и привычкам. Но все они едины в своем чувстве ненависти к оккупантам и страстно ждут дня, когда война окончится и Франция снова станет свободной.
— Чем ты занят, Мишель? — спросила Эвели́на Селье́, входя в столовую с кухонным полотенцем в руках. — Все играешь? А задачки как же?
Мишель поспешно захлопнул крышку игрушечной наборной кассы и, вспыхнув, ответил:
— Одну я уже решил, мама! А вторая не получается. Я же не виноват, что она не получается!
— Не виноват? Больше стараться надо, сынок!.. Но сейчас мне нужна твоя помощь: сходи-ка за молоком для Фанфа́на.
— А Норе́тта на что?
— Норетта уже забегала в молочную в пять часов, а молока не было. Теперь твой черед! Вот, держи-ка деньги, а кувшин возьмешь на буфете. Смотри оденься потеплее, сейчас холодно.
Мать, легко ступая, вернулась на кухню. Худенькая, кроткая женщина с усталым лицом. Муж ее с 1940 года томился в немецком плену, и она с великим трудом кормила семью надомной работой — латала и шила одежду для мастерской в квартале Вожира́р. Она умело скрывала свое горе, а детям и в голову не приходило, что мама может устать или упасть духом. Да они об этом и не думали. Мать всегда была им надежной опорой — она жила только для них.
Мишель, ворча, накинул пальто, но, дойдя до порога, спохватился и вернулся за наборной кассой.
«Нельзя ее оставлять просто так, на виду, — подумал он. — Норетта вечно шарит по всем углам!»
А наборная касса между тем умещалась в самой что ни на есть обыкновенной коробке, с потертыми краями и в чернильных пятнах. Обвязав коробку толстой бечевкой, Мишель сделал три узелка и, с минуту постояв в нерешительности, задвинул ее под буфет. Потом, схватив кувшин, сбежал по лестнице вниз.
На улице в этот декабрьский вечер было совсем темно. Лишь слабо белел в темноте испещренный грязными следами снеговой наст. Желая согреться, Мишель разбежался и поехал по ледяной дорожке, но тут же поскользнулся и с трудом устоял на ногах — еще немножко, и он разбил бы кувшин! И с чего это маме вздумалось посылать его за молоком, когда в доме есть девчонка? Ребята его засмеют — разве это его дело? Из-за кувшина нельзя даже ладони растереть и подышать на пальцы… А вот и молочная! Витрина завешена черной шторой, но в дверную щель просачивается свет, и на краю тротуара жмутся друг к другу какие-то серые тени. Мишель буркнул про себя: «Какая уйма народу, ну, попал я!» — и угрюмо стал в конец очереди.
— По какому талону дают сушеные овощи — кажется, «Д-икс»? — спросила стоявшая перед ним маленькая женщина.
Она ни к кому не обращалась, но с другого конца очереди сразу откликнулся голос:
— «Д-икс»? Но ведь он уже аннулирован, милочка! Сейчас объявлен талон «Д-игрек»!
— Боже мой! — заволновалась маленькая женщина. — Вы уверены? Беда с этими талонами… Как тут не запутаться?
— Ничего! — откликнулся кто-то из стоявших рядом женщин. — От этих сухих овощей все равно никакого проку. Я фасоль двое суток в воде держала, а она даже не размякла! А мясные продукты? В прошлый раз дали ливерную колбасу; от нее такой дух был, что муж не стал есть — пришлось все кошке скормить… Вот беда! И когда все это кончится? Уж целых два месяца как нам обещали: «Погодите, вот наступит рождество!» Ну и вот оно, это хваленое рождество! Где же англичане?.. Где русские?..
— А все же, — робко вмешался третий голос, — сегодня утром радио сообщило…
— Какое радио? — спросил толстый мужчина, только что занявший очередь за Мишелем.
Робкий голос не ответил. Послышалось звяканье бидонов. Потом наступила тишина.
— Сейчас нельзя распускать язык, — зашептала маленькая женщина. — Говорят, повсюду шныряют шпионы. Вот, знаете, на той неделе…
Но Мишель уже не слушал. У самого входа в молочную он увидел своего одноклассника Муре́тта. Этот обжора всегда таскал у Мишеля его порцию витаминного печенья, стоило тому чуть-чуть зазеваться. Но на безрыбье…
— Простите, мадам, — обратился Мишель к соседке по очереди, — вы не разрешите мне отойти на минутку, только на одну минуточку?
— Пожалуйста, — ответила женщина.
Мишель пробрался к дверям молочной. При виде приятеля широкое лицо Муретта расплылось в улыбке.
— И ты здесь, старик? Небось тоже дали наряд?
— Как видишь… Холод-то какой собачий! Слушай, а ты решил задачки? Какой у тебя ответ во второй?
— Это в той, что с поездом? Подожди… У меня вышло что-то вроде 1327 километров в час… нет, кажется, 1387 километров.
— 1387? Да разве может поезд идти с такой скоростью?!
Муретт почесал затылок.
— Настоящий не может, — пробурчал он, — но это же не настоящий поезд, а из задачки.
— Какая разница, балда? Ты, видно, неправильно сосчитал!
— Ну, а у тебя-то какой ответ?
— У меня? У меня… Знаешь что, не стану я ее решать, эту задачку, пусть Туро́н лопнет от злости! О чем он только думает: дать такую задачку за три дня до рождественских каникул!
Из молочной вышли две женщины. Очередь качнулась, подтолкнула Муретта, и Мишель вместе с ним протиснулся в лавку.
— Эй ты, проныра, — крикнул ему какой-то мужчина, — ты же здесь не стоял!
Мишель бросил на него умоляющий взгляд.
