Свернув в тихую староарбатскую улочку, они по широкой лестнице старинного дома поднялись на третий этаж. В квартире было голо и неуютно, зиял пустой шкаф, висела без абажура запыленная лампочка, а на обоях темнел немалый квадрат — след исчезнувшего ковра. Так в доме бывает перед отъездом, когда вещи уже упакованы и в опустевших комнатах осталась лишь мебель; это только скелет жилья, лишенный плоти.
Рыжий Можайкин побродил по квартире, подошел к застекленной горке — она тоже была пуста. Он усмехнулся:
— Если мне память не изменяет, тут когда-то стоял фарфор?
— И хрусталь, — с мрачным юмором напомнил хозяин.
— Увезла?
— Не забыла.
Гость посмотрел на голую лампочку.
— И люстру?
— А как же: тоже хрустальная.
— И ковер?
— Еще бы: ручная работа. И сервиз увезла, и подписные издания классиков. Лет двадцать копила.
— Тебе повезло. Каких-нибудь двадцать лет семейного счастья, и ты уже свободен.
Оба рассмеялись, и стало как-то легче.
— И уже начинаешь холостяцкую жизнь! — по-мужски позавидовал рыжий Можайкин, имея в виду, что на столе перед ними лежал раскрытый пустой чемодан лакированной кожи и вещицы, очень полезные для приятной поездки на Черное море: полосатый купальный халат, цветные рубашки, шляпа из желтоватой соломки, джинсы, легкие туфли с медными пряжками, серый нарядный костюм — и все с иголочки, новенькое, еще в целлофане, только что из магазина, и — ничего от прошлого.
Хозяин отодвинул чемодан и вещи на край обеденного стола, поставил коньяк, сыр и хлеб. Достал из пустого буфета граненый стакан и щербатую чашку.
— Извини, хрустальные рюмки чехословацкого производства тоже уехали.
— Да на мой характер, я бы ее!..
— Ладно уж, — отмахнулся Глебов. — Все к лучшему.
Можайкин взял граненый стакан.
— Ну, тогда за твою холостяцкую жизнь. За все, что у тебя впереди.
— А что у меня впереди? — мрачновато усмехнулся хозяин.
— Глупец, радуйся: Черное море, луна, пальмы и девушки. Какие девушки! Брюнетки с голубыми глазами. За это и выпьем.
Выпили первую, и, закусывая, гость продолжал:
— А я, несчастный, завтра опять в свою берлогу. И что меня там ожидает? Болота, буреломы и ударные пусковые объекты, за которые мне мылят шею и с утра, и на сон грядущий. Сутками мотаешься по дорогам, лаешься с прорабами, спишь где придется, ешь, что дают, а потом на тебя же сыплются все шишки из министерства: дай план — и точка!
— Зато масштаб у тебя, — сказал он.
— Еще бы — территория, равная Бенилюксу. Говорят, с Луны видно. Только на вертолете и успеваю. Кстати, был я недавно и в Каменке — помнишь?
Хозяин кивнул: ему ли забыть то село, пустоватую избу и портрет на стене…
— Там о тебе тоже помнят. Марфа Антоновна говорит, что ты помогал ей найти ее младшего брата.
— Немного помог…
— Велела сказать тебе, если встречу, что в Каменке теперь школа его имени.
— Я знаю, читал в газетах.
— Помнишь его портрет в избе?
— Помню… А сама она как? Еще в председателях?
— Давно на пенсии. Бывшая председательша, живая история. Да ты сам прикинь, когда это было. Вспомни тот мост в Каменке. Тогда ты его здорово подлатал. И сколько лет он еще простоял? Я сегодня подсчитывал: почти четверть века. Это хорошо, а вот пропускная способность его мала. И сколько людям приходилось ждать, чтобы проехать. Сплошные заторы. Дорого он нам обошелся! Цифры я сегодня на совещании выложил. Теперь-то всем ясно. — Можайкин крепко ругнулся. — Надо было его сразу ломать. Эх, Павел, если бы ты тогда меня поддержал!
Тот усмехнулся:
— И нас бы, конечно, послушались…
— А что? Ты да я — это двое, уже коллектив, небольшое, но мнение. И может, начальство еще бы тогда призадумалось. И вообще, — сказал он убежденно, — старье надо ломать, а не латать, не подкрашивать, это точно!
— Ну, твой проект утвердили, — теперь ломай и круши.
От этой мысли Можайкин сразу преобразился, повеселел.
— Представляешь, как я буду твой мостик ломать? — подмигнул он. — Сам, своими руками! Дорвусь я до него. По бревнышкам разнесу. А на том месте, где твой трухлявый мосточек, поставлю мост двухъярусный, скоростной, на века…
Глебов его оборвал:
— На века? Врешь! Я видел проект. Хозяйский размах у тебя есть. Да вот интуиции тебе не хватило!
И по тому, с какой злостью у него вырвались эти слова, Можайкин, умный мужик, сразу что-то почуял, посмотрел пытливо и цепко. А Глебов не рад был, что это сказал: в молчании закурил и швырнул сигареты на стол. Но Можайкин, встревоженный, ждал, и Глебов с неохотой добавил:
— Поэтому и не пришел я сегодня.
— На обсуждение?
— Не хотел тебе портить праздник… Да и что говорить! Проект обкатан. Проект есть. Так что давай лучше выпьем за твой успех.
Он стал наливать коньяк, но Можайкин остановил:
— Нет, говори…
— Ты этого хочешь?
— Да.
— Ладно, — усмехнулся хозяин, — пеняй на себя. Я тебе ничего не навязывал.
Он отставил бутылку и, оглядев полированный стол, провел пальцем по запыленной столешнице. Остался длинный, извилистый след.
— Это река, — сказал Глебов. И рядом с «рекой» очертил кружочек. — Это Каменка. Горы, — пометил он.
Можайкин прищурился:
— Похоже.
— А вот тут — мост на века. Как у тебя в проекте.
— Точно.
