Поэтому, нимало не медля, она перешагнула через порог, и лишь только Фиби вошла, как дверь опять за нею затворилась.
Фиби, перейдя так внезапно из яркого дневного света в густые сумерки коридора, не сразу увидела, кто впустил ее. Прежде чем ее глаза освоились с темнотой, чья-то рука взяла девушку за руку с твердым, но нежным и теплым пожатием, выражая таким образом приветствие, от которого сердце ее забилось необъяснимой для нее радостью. Ее повели далее – не к приемной комнате, но в другую, нежилую комнату, которая в старые времена была большой приемной Дома о Семи Шпилях. Солнечный свет обильно лился во все незанавешенные окна этой комнаты и падал на пыльный пол. Фиби теперь увидела ясно, хотя это не было уже для нее открытием после теплого пожатия руки, что ее впустил в дом не Клиффорд и не Гефсиба, а Хоулгрейв. Какое-то неопределенное чувство говорило ей, что она должна услышать от него что-то необычное, и, не отнимая своей руки, она смотрела пристально ему в лицо. Она не предчувствовала чего-нибудь ужасного, однако была уверена в том, что в доме совершилась важная перемена в ее отсутствие, и потому с беспокойством ожидала объяснения.
Дагеротипист был бледнее обыкновенного; на его челе был какой-то задумчивый и суровый отпечаток, оставивший глубокую отвесную линию между его бровей. Впрочем, улыбка его была исполнена той искренней теплоты и радости, которую Фиби всегда замечала на лице его, как он ни старался прикрывать новоанглийской осторожностью все, что близко касалось его сердца. Он имел вид человека, который, размышляя один о каком-нибудь ужасном предмете посреди дремучего леса или беспредельной пустыни, вдруг узнал знакомый образ самого дорогого друга, приносящий с собой все лучшие идеи домашней жизни и тихий поток повседневных дел. Несмотря на это, когда он почувствовал необходимость ответить на вопросительный взгляд девушки, улыбка исчезла с его лица.
– Я не должен радоваться нашему возвращению, Фиби, – сказал молодой человек, – мы встречаемся с вами в странную, тяжелую минуту!
– Что случилось? – воскликнула она. – Отчего опустел дом? Где Гефсиба и Клиффорд?
– Ушли! Я не могу придумать, где они! – отвечал Хоулгрейв. – Мы одни в доме!
– Гефсиба и Клиффорд ушли! – вскричала Фиби. – Возможно ли это? И зачем вы привели меня в эту комнату вместо приемной Гефсибы? Ах, что-то ужасное случилось?! Я хочу видеть!
– Нет-нет, Фиби! – сказал Хоулгрейв, останавливая ее. – Я вас не обманываю: они действительно ушли, и я не знаю куда. Ужасное происшествие случилось в самом доме, но не с ними и, как я несомненно уверен, не связано с ними. Если я верно понял ваш характер, Фиби, – продолжал он, вперив свои глаза в нее с беспокойством и вместе с тем с нежностью, – то при всей вашей слабости и при всем том, что ваше поприще, по-видимому, лежит в кругу вещей обыкновенных, вы одарены замечательной силой. Вы обладаете способностью действовать посреди таких обстоятельств, который решительно выходят из круга явлений обыкновенных.
– О, нет, я очень слаба! – отвечала, дрожа, Фиби. – Но скажите мне, что случилось!
– Вы сильны! – настаивал на своем Хоулгрейв. – Вы должны быть и сильны, и благоразумны, потому что я совсем сбился с пути и нуждаюсь в ваших советах. Может быть, вы скажете мне, что я должен делать.
– Скажите мне! Скажите мне! – повторяла Фиби в трепете. – Эта таинственность подавляет меня! Скажите хоть что-нибудь!
Молодой человек медлил. Несмотря на то, что он сейчас сказал, и сказал искренне, относительно способности действовать в таких обстоятельствах, что всегда поражало его в Фиби, он все еще не решался открыть девушке ужасную тайну вчерашнего дня. Это для него было все равно как если бы разместить страшный образ смерти в безмятежном и веселом пространстве перед домашним камином. Но невозможно было таиться перед Фиби, она должна была узнать истину.
– Фиби, – спросил он, – помните ли вы это?
И подал ей дагеротип – тот самый, который он показывал ей в первое их свидание в саду и который так поразительно передавал жесткие и безжалостные черты оригинала.
– Что общего имеет эта вещь с Гефсибой и Клиффордом? – спросила Фиби в нетерпеливом удивлении, что Хоулгрейв шутит таким образом с ней в такую минуту. – Это судья Пинчон! Вы мне уже его показывали.
– Но вот то же самое лицо, снятое только около получаса назад, – сказал молодой человек, показывая ей другую миниатюру. – Я только что закончил портрет, как услышал ваш стук в дверь.
– Это мертвец! – вскричала, побледнев, Фиби. – Судья Пинчон умер?
