– Ты милая девушка, это я вижу тотчас, – продолжала Гефсиба, – и совсем не этот пункт меня затрудняет. Только мой дом слишком печальное место для такой молодой, как ты, особы. В него довольно много проникает ветра и дождя и даже снега зимой на чердак и в верхние комнаты, но солнца очень мало. Что же касается меня, то ты видишь, что я угрюмая и одинокая старуха, а я начинаю уже называть сама себя старухою, Фиби. Характер у меня, боюсь, не слишком приятный, и в нем столько причуд, как только ты можешь себе представить. Я не могу сделать здесь твою жизнь, кузина Фиби, приятной и дам тебе разве кусок хлеба.
– Вы найдете во мне веселого ребенка, – отвечала Фиби с улыбкой и в то же время с каким-то нежным достоинством, – и я намерена зарабатывать для себя кусок хлеба. Вы знаете, что я воспитана не по-пинчоновски. В новоанглийских деревнях каждая девушка научается очень многому.
– Ах, Фиби, – сказала со вздохом Гефсиба, – твоя наука поможет здесь очень мало, и притом тяжело думать, что ты должна проводить свои молодые годы в таком месте, как это. Эти щеки через месяц или через два не будут уже такие розовые. Посмотри на мое лицо! – В самом деле, контраст был разителен. – Ты видишь, как я бледна! Я думаю, что пыль и постоянное разрушение этого старого дома вредны для легких.
– У вас есть сад, есть цветы, за которыми надо ухаживать, – заметила Фиби. – Я буду поддерживать свое здоровье движением на свежем воздухе.
– Да при всем том, – сказала Гефсиба, быстро вставая и как будто желая прервать разговор, – не мое дело говорить о том, кто будет или не будет гостем в старом Пинчоновом доме: скоро воротится его хозяин.
– Вы разумеете судью Пинчона? – спросила Фиби с удивлением.
– Судью Пинчона! – отвечала с досадой ее кузина. – Едва ли он переступит через порог этого дома, пока я жива! Нет, нет! Но я тебе покажу, Фиби, портрет того, о ком я говорю.
Она ушла за описанной уже нами миниатюрой и воротилась, держа ее в руке. Подавая портрет Фиби, она наблюдала внимательно за выражением ее лица, как будто ревнуя к чувству, которое девушка должна была обнаружить при взгляде на портрет.
– Как нравится тебе это лицо? – спросила Гефсиба.
– Прекрасное! Прелестное! – сказала Фиби с удивлением. – Это такое привлекательное лицо, какое мужчина может или должен иметь. В нем есть какое-то детское выражение, однако ж это не ребячество, только чувствуешь к нему особенную расположенность! Он, мне кажется, никогда не страдал. Каждый готов бы был, мне кажется, вытерпеть очень много, чтобы только избавить его от тяжких трудов и горя. Кто это, кузина Гефсиба?
– Разве ты никогда не слыхала, – шепнула, наклонившись к ней, Гефсиба, – о Клиффорде Пинчоне?
– Никогда! Я думала, что на свете нет больше Пинчонов, кроме вас и вашего кузина Джеффри, – отвечала Фиби. – Впрочем, кажется, я слышала имя Клиффорда Пинчона! Да, от моего отца или матери; но разве он не умер уже давно?
– Да, да, дитя мое, может быть, и умер! – сказала Гефсиба с неприятным, глухим смехом. – Но в старых домах, как этот, ты знаешь, мертвые любят селиться! Сама увидишь. Но так как после всего, что я тебе сказала, ты не потеряла своей храбрости, то мы не расстанемся так скоро. Мне приятно, дитя мое, видеть тебя теперь в своем доме, каков он ни есть.
И с этим умеренным, но не совсем холодным уверением в своем гостеприимстве Гефсиба поцеловала девушку в щеку.
Они спустились по лестнице, где Фиби приняла самое деятельное участие в приготовлении завтрака. Хозяйка дома между тем, как обыкновенно бывает с людьми ее жесткой и негибкой натуры, стояла большею частью подле нее. Она хотела бы помочь ей, но чувствовала, что ее природная неспособность только помешает делу. Фиби и огонь, подогревавший чайник, были одинаково ярки, одинаково веселы и одинаково успевали каждый в своем деле. Гефсиба смотрела на свою родственницу как бы из другой сферы, с обычной своею беспечностью – неизбежным следствием долгого уединения; впрочем, она не могла не интересоваться и даже не восхищаться проворством, с каким ее новая жилица готовила завтрак и приноровляла дом и все его старинные обветшалые принадлежности к своим потребностям. Что бы она ни делала, все у нее делалось без заметного усилия и часто под напевы, чрезвычайно приятные для слуха. Эта природная певучесть делала Фиби чем-то вроде птички в тени дерева и внушала наблюдателю мысль, что поток жизни струится через ее сердце, как иногда ручеек струится вдоль прелестной небольшой долины. Она обнаруживала веселость деятельного характера, который находит радость в своей деятельности и потому сообщает ей особенную прелесть, – черта собственно новоанглийская, старая угрюмая ткань пуританизма, вытканная золотыми нитками.
