— На доме вновь написано — «Дом проблем». По-моему, по походке, в темноте тень Кныша за угол прошмыгнула.
— Небось, опять выборы, — уже и дед знает местную закономерность.
— Слава богу, хотя бы сейчас они оставят меня в покое, — пытаясь выразить удовлетворение, сказал Ваха, и тут звонок.
— Мастаев? — все тот же приказывающий голос. — Срочно в президентский дворец — выборы.
— Какие выборы? Новый год.
— Какой «Новый год»? Это у христиан. А мы живем в мусульманской стране, и наш «Новый год» еще впереди.
— Я более в ваших выборах не участвую, — не может скрыть раздражения Мастаев.
— Как это не участвуете? А для чего вас вытащили из психушки?
Если бы не родные рядом, Ваха стал бы материться, а так, догадался трубку положить.
— Ваха, делай, что они велят, — посоветовал дед.
— Да-да, не перечь им, — взмолилась мать. И в это время вновь звонок, на сей раз она подошла к аппарату и через мгновение, прикрывая трубку, прошептала: — Это Кныш. Тебя.
Москва — вроде бы столица только что развалившейся империи СССР, а готовились там праздновать Новый год как ни в чем не бывало, с размахом. А вот Чечня, казалось бы, получила наконец-то независимость — никакого праздничного ажиотажа: в новогоднюю ночь в Грозном тихо; последний трамвай с разбитыми стеклами торопится в парк; на некоторых улицах уже нет освещения, совсем мало машин; в подворотне пьяные возгласы. И все же перед президентским дворцом елку поставили. А она то горит, то надолго меркнет. И тогда вид какой-то безобразной несуразицы в центре площади, несколько неугомонных теней, детский плач и вспышка фотоаппарата, словно вот-вот разразится гроза.
В огромном Президентском дворце холодно, пыль, грязь, сквозняк, хмурые, обросшие вооруженные люди. Лифты не работают, но Мастаева провели по каким-то мрачным коридорам, где оказалась еще одна потайная шахта, и этот лифт доставил прямо в приемную президента. Вот где светло, чисто, тепло и праздничная обстановка и атмосфера: маленькая елка сверкает, всюду игрушки, аромат. А про него словно забыли. Уже наступил Новый год, за стеной восторженные крики, заразительный женский смех, перекрывающий праздничную телетрансляцию из Москвы.
Еще прошло немало времени, и Мастаев уже задремал на диване, как его толкнули в плечо. Он вскочил и сквозь закрывающуюся дверь успел заметить обильно накрытый, большой стол и двух советских, раскрасневшихся генералов за ним. А перед ним, тоже в форме, президент-генерал свободной Чечни и Кныш со значком «Россия» на лацкане, в руках — полная рюмка коньяку.
— Выпьешь? — предложил Митрофан Аполлонович и, увидя решительный отказ, сказав «С Новым годом!», сам залпом выпил. Только после этого он подал руку и, чуть погодя, по-свойски притянул Ваху, целуя в щеку, обдавая запахами спиртного и табака: — Нравишься ты мне — настоящий джигит, — представлял он Ваху президенту.
Генерал весьма сухо протянул руку. На такое приветствие и поздравление Мастаева ответил лишь кивком.
— У нас выборы, — перешел сразу к делу Кныш. — В Верховный совет.
— В парламент, — перебил президент.
— Да-да, в парламент, — согласился Кныш. — Ты, как обычно, председатель центризбиркома.
— Почему я? — Ваха не возмущен, а, наверное, впервые даже рад — его еще признают.
— Я тебе на это уже не раз отвечал — коней на переправе не меняют. А дело торопит — свободной Чечне нужен демократический, законно избранный парламент.
— А «протокол» готов? — о главном спросил председатель избиркома.
— Об этом поговорим позже, — ответил Кныш. — А сейчас, вот эти новые положения изучи и выполни все предписания. Все срочно, — выпроваживали Мастаева, потому что из соседней комнаты пьяно-приказной бас на русском звал к столу президента-генерала.
Лишь проснувшись на следующее утро, Ваха ознакомился с «новыми» положениями выборов в Чечне — оказалось, это «Закон о выборах в СССР» 1936 года издания под редакцией Сталина. А предписание одно — срочно явиться в Исламский университет (так и написано — бывшее здание Дома политпросвещения) в религиозно-революционную комиссию по назначению кадров.
Дом политпросвещения просто не узнать: все захламлено, отопления нет или из-за выбитых стекол холодно. В фойе много плакатов арабской вязью, смысла которой многие, как и Мастаев, не понимают. А вот барельеф Ленина сохранился, правда, рядом вместо портрета генсека ЦК КПСС повесили новый — президента-генерала в советской форме.
Религиозно-революционная комиссия располагалась там, где ранее было «Общество «Знание». Видимо, поэтому трое обросших, очень смуглых, даже не похожих на чеченцев, важно сидящих за столом молодых людей сразу начали экзаменовать Мастаева:
— Молишься ли? Сколько раз? Как? Прочитай вслух молитву и все покажи.
— Молятся не перед вами, а перед Богом, — резок тон Вахи.
— Мы уполномочены Им и нашим президентом-генералом.
— Не много ли на себя взвалили? Не надорваться бы вам.
— Он, действительно, дурак, — переглянулись члены комиссии.
— Зато нам повезло с уполномоченными, — усмехнулся Мастаев и уже уходил, как вслед услышал:
— Ты не аттестован! Вот болван!
