Однако Ван Тигр, не ведая ничего об этих переменах в душе Юаня, по-прежнему задумчиво молчал и будто вовсе забыл о сыне. Он долго сидел без движения, и наконец Юань, увидев нездоровый цвет его лица и то, как сильно оно осунулось, так что скулы острыми камнями выступили из-под кожи, ласково предложил:
– Почему бы тебе не лечь в постель, отец мой?
Услышав вновь голос сына, Ван Тигр медленно и с великим трудом, как больной старик, поднял голову, уставил впалые глаза на сына и так смотрел на него некоторое время, а потом хрипло и очень медленно, выдавливая из себя по одному слову, произнес:
– Ради тебя я однажды пощадил сто семьдесят трех человек, заслуживающих смерти! – Он поднял правую руку, словно хотел по привычке закрыть ею губы, но не удержал ее, уронил и вновь обратился к сыну, пристально глядя на него: – Это правда! Я пощадил их ради тебя.
– Спасибо, отец, – отвечал Юань; его тронуло не столько то, что эти люди уцелели, хотя, конечно, это не могло не радовать, сколько детское желание отца угодить сыну. – Мне горько видеть, как умирают люди, отец.
– Да, я знаю; ты всегда был неженкой, – с прохладцей ответил Ван Тигр и вновь погрузился в созерцание углей.
Юань хотел еще раз предложить ему лечь, ибо не мог спокойно видеть печать болезни на его лице и сухих дряблых губах. Он встал, подошел к двери, возле которой на корточках сидел, клюя носом, верный слуга с заячьей губой, и прошептал ему:
– Не могли бы вы уговорить отца лечь в постель?
Слуга испуганно вздрогнул, пробуждаясь, кое-как вскочил на ноги и ответил хрипло:
– Да разве я не пытался, мой юный генерал? Даже глубокой ночью мне не удается уговорить его лечь. А если он и ложится, то через час-два опять просыпается и возвращается в кресло, и мне тоже приходится целыми ночами сидеть у порога. Во мне уже столько сна, что я почти покойник! А он все сидит и сидит, даже глаз не сомкнет!
Тогда Юань подошел к отцу и принялся его уговаривать:
– Отец, я тоже утомился. Пойдем, ляжем в кровать и поспим, уж очень я устал! Я буду рядом, и ты в любой миг сможешь позвать меня и убедиться, что я здесь.
При этих словах Тигр чуть шевельнулся, будто собираясь встать, но затем рухнул обратно и, мотая головой, сказал:
– Нет, я еще не закончил. Осталось еще одно дело… Не могу припомнить все сразу… Я загнул два пальца на правой руке, когда думал, что тебе сказать. Ступай, посиди где-нибудь, а я тебя позову, когда мысль вернется!
Тигр произнес это со знакомой запальчивостью, и Юань по детской привычке уже хотел послушаться. Однако в душе его заговорило новое бесстрашие: «Да кем себя возомнил этот своенравный старик, почему я должен сидеть тут битый час и терпеть его причуды!» Глаза его своевольно сверкнули, и он уже хотел заговорить, как верный слуга увидел это, подлетел к нему и принялся увещевать:
– Вы уж не стойте на своем, маленький генерал, ведь он так болен! Запаситесь терпением, как все мы, и выслушайте, что он хочет вам сказать!
И Юань против собственной воли, понимая, что отцу может стать хуже, если ему, не привыкшему к возражениям, перечить в столь поздний час, покорно сел в сторонке на стул и сидел, уже не так терпеливо, покуда Тигр вдруг не сказал:
– Вспомнил! Первым делом я должен спрятать тебя где-нибудь, ибо я не забыл, что ты мне сказал вчера, воротясь домой. Я должен спрятать тебя от моих врагов.
Тут Юань не выдержал и воскликнул:
– Отец, то было не вчера!
Тигр метнул в него знакомый свирепый взгляд, хлопнул в сухие ладони и рявкнул:
– Я знаю, что говорю! Как это ты вернулся не вчера? Когда же еще?!
И вновь старик с заячьей губой встал между Тигром и его сыном и взмолился:
– Пусть… пусть… То было вчера!
И Юань помрачнел и повесил голову, потому что вынужден был молчать. Странное дело: жалость, которую он поначалу испытал к отцу, исчезла, как быстрое дуновение мягкого ветра, лишь на миг освежившее душу, и свирепые отцовы взгляды пробудили в нем иное чувство – более глубокое, чем жалость. В нем зашевелились былые обиды, и он сказал себе, что никогда больше не будет бояться отца, но, чтобы не бояться, ему нужно было проявить своенравие.
А поскольку Тигр тоже был своенравен, он не сразу продолжил речь и ждал даже дольше обычного. На самом деле Тигр тянул время, потому что ему не нравилось то, что ему предстояло сказать. За время этого ожидания гнев взыграл в Юане с небывалой силой. Юноша вспомнил, как этот человек раз за разом запугивал его, угрозами закрывал ему рот, и обо всех часах, проведенных за ненавистным оружием, и о шести днях свободы, так внезапно оборвавшихся по воле отца, – и потерял всякое терпение. Самая плоть его, казалось, подалась прочь от старика, и Тигр, немытый, небритый, в заляпанном едой и вином халате, стал ему отвратителен. В отце не было ничего, что можно было любить, по крайней мере в ту минуту.
Ведать не ведая о бушующей в груди сына ярости, Тигр наконец решил сказать то, что собирался, и заговорил так:
