– Я – Ай Лан, – продолжала она своим порхающим голоском. – Помнишь меня? Я тебя очень хорошо помню. Ты вырос таким красавцем – в детстве был уж очень некрасив, – у тебя такое тонкое и длинное лицо! А вот платье придется сменить… Все мои друзья давно носят европейское платье… Тебе оно будет к лицу, вот увидишь! Ты такой высокий! Танцевать умеешь? Я обожаю танцевать. Ты знаком с нашими кузенами? Жена старшего двоюродного брата танцует, как фея! А видел бы ты нашего старого дядюшку! Он и рад поплясать, да жирное брюхо мешает. Тетя ему не разрешает танцевать, годы уже не те, говорит. Слышал бы ты, как она его костерит, когда он заглядывается на молоденьких девушек! – И вновь она засмеялась тем же беспокойным летучим смехом.
Юань украдкой разглядывал ее. Таких изящных и легких созданий он еще никогда не видел: телом она была не больше ребенка, и зеленое шелковое платье облегало ее фигуру плотно, как облекает цветочный бутон зеленая чашечка. Тонкую шею обнимал высокий воротник-стойка, а в ушах сверкали золотые колечки с жемчугом. Юань отвернулся и кашлянул, прикрыв рот ладонью.
– Я пришел засвидетельствовать вам с матушкой свое почтение, – сказал он.
Ай Лан улыбнулась чинности его слов и манер, и все лицо ее будто замерцало от смеха. Она поднялась и подошла к двери. Шаг ее был так быстр, что больше напоминал легкий бег.
– Пойду отыщу ее, брат, – произнесла она чопорным голосом, повторяя его интонацию, тут же расхохоталась и бросила на него озорной взгляд черных кошачьих глаз.
В комнате стало очень тихо с ее уходом, словно внезапно улегся веселый деловой ветерок. Юань сидел потрясенный, силясь понять эту девушку. Такого человека он встретил впервые в своей солдатской жизни. Он постарался вспомнить, какой она была раньше, в их детстве, пока отец не заставил его покинуть женский двор. Та же стремительность и легкость, веселый щебет, тот же быстрый взгляд больших черных глаз… Еще он вспомнил, какими унылыми поначалу казались ему дни без нее, какими безжизненными стали дворы. Точно так опустела сейчас эта комната, и Юаню захотелось, чтобы Ай Лан поскорее вернулась, он хотел еще раз ее повидать и услышать ее удивительный смех. Вдруг он опять вспомнил, что смеху никогда не было места в его жизни, все место в ней занимал долг, Юань никогда ни с кем не играл и не знал веселья, какое знает любой уличный голодранец и какое возникает в любой толпе рабочих или крестьян, когда в полдень те ненадолго садятся отдохнуть и перекусить на солнце. Сердце Юаня быстро заколотилось. Что ждет его в этом городе, какие любимые молодежью развлечения, какая новая блистательная жизнь?
И вот, стоило двери скрипнуть вновь, Юань с замиранием сердца поднял голову, но вошла не Ай Лан. То была ее мать, и вошла она тихо, как хозяйка, что приготовила все для удобства и радости гостя. Следом за ней шел слуга с подносом еды.
– Поставь его сюда, – сказала госпожа. – Юань, поешь немного, пожалуйста, порадуй меня. Я знаю, что в поездах кормят не так, как здесь. Ешь, сын мой, – ибо ты мне сын, Юань, ведь другого сына у меня нет, и я очень рада, что ты меня нашел. А потом расскажи мне все о своей жизни и о том, как ты здесь очутился.
Когда Юань услышал успокаивающий голос этой славной женщины, приглашавшей его к столу, и ее добрые речи, увидел ее честное умное лицо и располагающий взгляд спокойных глаз, к его горлу вдруг подступили глупые слезы. Никогда, пылко думал он, никогда и нигде его не встречали столь радушно и ласково – да, никто еще не был так добр к нему! Уют этого дома, яркие веселые краски комнаты, смех Ай Лан, ласковость хозяйки – все это теплой волной поднялось в нем и захлестнуло с головой. Он накинулся на еду, неожиданно ощутив сильнейший голод. Еда была пряная, щедро сдобренная жиром и соусами, что редко встретишь в харчевнях, и Юань, забыв, с каким аппетитом недавно ел простую деревенскую пищу, решил теперь, что это – самое вкусное, самое сытное угощение в его жизни, и отвел душу. Впрочем, он быстро насытился, потому что все кушанья были жирные и пряные, и больше не смог проглотить ни кусочка, как ни уговаривала его хозяйка дома.
Когда с едой было покончено, госпожа попросила его вновь сесть в кресло, и Юань, сытый и отогревшийся, начал рассказывать ей обо всем, даже о том, чего сам толком не знал. Он увидел взгляд хозяйки дома – участливый, пристальный взгляд, – и, забыв о стеснении, заговорил свободно и пылко о том, как он ненавидел войну и хотел жить и работать на земле, но жить не простым невежественным крестьянином, а ученым и образованным фермером, способным обучить других крестьян более правильному земледелию. Он рассказал, как ради отца тайно сбежал из военной школы, и вдруг под мудрым взглядом этой женщины понял о себе то, чего не понимал прежде, и взволнованно произнес:
