Или еще резче, скандальнее (как в одной из моих статей писалось): когда обрывают твою принадлежность к единому русскому роду, убрав из паспорта графу «национальность», когда постоянно навязывается определение «россиянка» вместо «русская», когда средства массовой информации убеждают тебя, что ты живешь «в Раше», а не в Рассеи… – вот тогда и в этот момент всем существом своим протестуешь и чувствуешь в себе дыхание всех тех, кто жил тысячи лет назад. Начинаешь осознавать, совсем по-журналистски, что ты – бунтарка была и есть, что ты не просто принимаешь в себе родное язычество, но родноверие – родную веру своего народа, не привезенную с чужих земель, а свою, рожденную от слова «род» (а род – это и народ, и родина, и природа). Веру, несущую волшебные тайные знания, любовь к своей земле – Рассее – веющей свет – и осознание, что ты пришел на эту Землю во благо своему роду. Что руки твои дают куда больше, чем ты думал до этого. Что ты – не просто человек, что – ты значим. И твое появление на свет несет нечто благое – то, что и есть смысл жизни… И родноверие приносит радость жизни – не страдания, культивированные привезенным христианством, а радость. А радость, в свою очередь, рождает желание созидать, творить. И это чувство исходит не откуда-нибудь, а из преемственности, принятии живительной силы своего народа, из духа, называемым ничем иным, как русским духом, который – да, вот здесь, можно положить руку, туда, где была рука Александра, – в груди, там, где и есть – не сердце, не биологически-слепленная материя – душа. Именно.
Нет, Александр – не паук, не вампир энергетический, под взглядом которого теряешь силы – нет – он тот, кто восполняет необходимой энергией мыслить, чувствовать, творить.
И такой силой обладает, по-моему, лишь тот, кто называется Учителем. Не в том современном смысле, в котором «Географ глобус пропил», а в ином – высшем – не земном.
Вечером, боясь надвигающейся, шепчущей ночи, спустилась вниз. Возможно, врет все Александр. Что страшного может случиться?
Проходя мимо бабушкиного закутка между гостиной и кухней, где стояли кровать, древний шкаф (брат Григория), пара деревянных стульев (судя по скрипу, Семеновичи – не иначе), я услышала, как баба Лида выговаривает Оксане:
– Что ты за баба такая? Ну? вумней надо быть. Муж пришел навеселе, а ты чего? Дверь заперла? Да
На кухне сидел Александр в плетеном кресле и читал газету.
– Вы можете со мной поговорить? – сказала я.
– Это плохая идея, – выглянул из-за длинных типографских листов и тут же встряхнул их, выпрямляя.
– Почему? – я стала напротив.
– Потому что вы не нашли ответа.
– Откуда вы знаете? – я зашла сбоку, чтобы видеть его лицо.
– На самом деле, это не сложно.
У него на руках светились рыжие волоски. На черных, наручных часах с серебристой окантовкой чеканили шаг три стрелки, золотистая ползла мимо цифры «13».
– Как вас называть? Александр? Хан?
Он выдохнул шумно, посмотрел на меня пристальным взглядом, болотом затянутым:
– А вы как хотите, чтобы к вам обращались: Роза или Вика, к примеру?
– Ясно.
– Ясен красен! – улыбнулся вдруг. – Смотрите, как все очевидно в мире.
– Сколько вам лет?
– А вы бы сколько дали?
Я пододвинула стул, волоча деревянными ножками по полу, и села сбоку от Александра.
– Я бы дала лет двадцать восемь, может, больше. Может, и тридцать. Иногда мне кажется, что у вас глаза лет на пятьдесят. Взгляд, в смысле.
– А сколько вам бы хотелось?
– Лучше меньше – двадцать пять.
– Святая простота.
Мне показалось, что он откровенно потешается.
– Так сколько? – нахмурилась.
Александр захлопнул газету и положил на подоконник, сцепил пальцы рук на скрещенных ногах и развернулся ко мне:
– Выбирайте любую цифру. Не ошибетесь.
Я цыкнула, покачав головой.
– Боитесь идти в комнату и сидите со мной? – спросил.
– Вас здесь все девчонки побаиваются. Вы что-то типа местной бабайки.
Александр закинул руки за голову, сцепив пальцы на затылке.
– Ясно, понятно. Да вот только сегодня вы под столом прятались от пьяного Вовки. А бабайка все равно – я. Где логика? У вас, девушек, логика отсутствует.
– А вы не обобщайте.
– Да без проблем: у вас, милая Роза, отсутствует логика.
Я взяла газету с подоконника. Полистала. Две тысячи седьмой год. Уже. Вроде, только встречали двухтысячный.
– Давайте так: я – русская. Такой ответ – хороший?
Александр встал, кивком показал на стол.
– Давайте сюда сядем, – и отодвинул два стула.
Я села напротив него под торшер, мягко освещающий скульптурные черты его лица.
– Я тоже был русским. Да вот только разве это ответ…
Александр ломал зубочистки. Я скользнула взглядом выше: у него каменное лицо и бледные губы.
– Был русским? Так не бывает, – возразила. – Россия – это диагноз. Мы все ею больны. Мы все ею заражены.
Александр сломал очередную палочку и посмотрел веселым взглядом исподлобья. А я продолжила:
