– Вот только никак не разберу, какой оттенок чёрного у вас.
Мужчина двинулся к выходу. Ольга не глядя стряхнула пепел, ветер разнёс его по комнате.
У двери Томпсон обернулся.
– Скажите, почему на «жаворонка» вы сказали «кровь»?
Ольга помолчала, затягиваясь.
– По утрам у нас берут кровь.
И ковырнула кистью в чёрной краске.
– Ах, вот оно что. Для анализа…
Женщина, чей халат закрывал лишь плечи, снисходительно произнесла:
– Какой к чёрту анализ! Вы их видели? Они же её пьют!
Томпсон в ужасе уставился на неё.
Ольга рассмеялась.
Патрик рубил дрова. Керосиновая лампа, что висела на гвозде под козырьком, давала тусклый колеблющийся свет. Облака наглухо заволокли диск луны. Патрик больше ориентировался на привычку. Он чётко знал, где края, а где середина чурбака.
Работа отдаляла всякие мысли, но вскоре он вспомнил, как Ольга при всех показала ему грудь. В этот момент он промахнулся и ударил топором о колоду.
– Проклятье!
Патрик вернул поленце на место и разрубил его с двойной силой, злясь на Ольгу – та поставила его в идиотское положение перед доктором и всеми остальными.
Тихо шёл снег. С этой стороны задувало меньше, чем с других. Да и колка дров не оставляла морозу шансов. Патрик взмок. Он выпрямился, отдышался. В этот момент раздался звук, будто с высоты в снег упал какой-то предмет. Донеслось вроде бы из-за дома – его отсюда было плохо видно, здание обозначал лишь неяркий свет из нескольких окон.
Выждав минуту, Патрик снова взял топор, но не успел замахнуться на очередное полено – где-то у дома заскрипел снег. Кто-то шёл, очень медленно, осторожно. И было неясно, откуда и в какую сторону.
Патрик сделал несколько шагов вперёд.
– Эй! Кто здесь?
Скрип оборвался.
– Ма?
Ответа не было. Всё смолкло – шаги, эхо.
Патрик прищурился.
– Это не волк, – старался он успокоить себя. – Сюда он не сунется.
Ещё несколько глубоких вздохов он прислушивался.
Никого.
Тишина.
Бульденеж покачивал головой над «Латинским квадратом» (он обнаружил забытую с утра газету), когда в оранжерею вошла Урсула. Старик поглядел на неё поверх пенсне. На Урсуле была красная ткань, накинутая, словно кимоно. Собранная причёска отдалённо напоминала симаду. На лице – белила, губы густо обмазаны красным.
– Это что-то новенькое, – пробормотал Бульденеж.
Урсула поприветствовала его кивком и кроткой улыбкой.
– Здравствуйте, дорогая, – мягко сказал он.
Новоявленная гейша что-то сказала на языке, который Бульденеж принял за японский.
– Значит, мистер Томпсон нашёл вас вслед за мной?
В ответ прозвучала ещё одна тарабарщина на восточный манер.
Старик кивнул.
– Конечно, конечно, милая. Вы меня не понимаете. Вы – из другой далёкой страны.
Урсула поклонилась. Затем грациозно, словно и впрямь владела навыками гейши, села на пол у ног Бульденежа.
– Кажется, я догадался. Вы прятались в кабинете забора крови. Там вы сняли эту штору, взяли цинковые белила…
«Бедняжка, – сказал про себя Бульденеж, – если бы ты только могла меня слышать».
Он стал гладить её по голове, словно кошку. Урсула сидела покорно, не шевелясь. В её волосах блестел гребень.
– Скажите, между нами, а вы белая гейша или опрокидывающаяся?
Женщина что-то ответила.
Не слышит.
– А хотите анекдот? Прячусь я, значит, за кадкой с фикусом. И слышу – клац! Ключик в замке повернулся. А замок тот не простой – кабинет доктора стережёт. Знаете, кто туда вошёл пятью минутами ранее?
По комнате покатился сиплый шёпот:
– Туда вошла наша Сара!
Пожилой мужчина с хрипотцой рассмеялся.
Урсула долго не реагировала. Только когда старик успокоился и вздохнул, продолжая наглаживать её причёску, она открыла рот и запела. Очень тихую заунывную мелодию.
– Бедняжка…
Старик устало покачал головой и вернулся к газете. Вскоре, когда мотив вырисовался во что-то знакомое, он начал кивать.
– Так вот вы кто, милая…
Томпсон обнаружил Адама Карлсена. Он прятался во мраке на лестничном пролёте, ведущем к чердаку, сидя под деревянной укосиной.
– Это здесь держали Урсулу? – спросил Томпсон.
– Да.
– Интересно, что там.
Карлсен освободил проход к чердачной двери, сказав:
– Полагаю, там кровать.
Томпсон покрутил ручку.
– Закрыто.
– Ничего удивительного.
Они спустились на первый этаж и прошли в оранжерею.
Бульденеж живо их поприветствовал.
– Вот и вы! А где же наша русская птичка? Куда-то забралась, куда-то далеко на этот раз?
– Ольга у себя, – сказал Джеффри Томпсон. – Она рисует.
– А! Вдохновение!
Томпсон с интересом поглядел на Урсулу.
– Скажите, а вы китайская гейша или японская?
Урсула ответила, её никто не понял.
Рука Бульденежа взмыла в протестующем жесте.
– В Китае нет гейш, голубчик, в Китае коммунизм, – сказал он. – Ну что ж вы, дорогой мой, в самом деле, не узнали? Ведь это сама мадам Баттерфляй!
Мадам кто?
– Помните, сына её звали Боль, и она планировала переименовать его в Веселье, когда муж вернётся…
Томпсон мысленно пролистал страницы памяти, раздел странных слов. Среди вагитуса, теллермины и вермахта мадам Баттерфляй нигде не промелькнула.
Старик давал подсказки:
– Брак с инородцем, обращение в христианство… Нет?
Нет. Джеффри Томпсон пристыженно пожал плечами и отвернулся к окну.
