Карлсен подержал вещицу. Снизу мрамор был испачкан чем-то тёмным. Структура и запах пятна не оставляли сомнений – этим убили хозяйку комнаты.
Карлсен вернул слона к его паре и прошёлся до окна.
– Томпсон выдвинул теорию, но она пока не подтвердилась.
– Что за теория?
Карлсен вкратце изложил суть.
Бульденеж фыркнул:
– Ольга бы так не поступила. Не так примитивно, понимаете?
Он вскинул руки, возмущаясь:
– Вот потому её и не понимал никто! Её мир был устроен слишком сложно для обычного разума. А она никогда специально не усложняла, всегда говорила как есть. Устами младенца, что называется…
У него запершило в горле. Переждав кашель, он сипло рассмеялся и возбуждённо произнёс:
– Это ведь детское поведение: ребёнок шкодит, затем прячется и наблюдает, следит за реакцией взрослых. Игра такая, понимаете?
Бульденеж продолжал посмеиваться, а его горло свистеть.
Адам Карлсен гораздо менее весело заметил:
– К сожалению, не у всех взрослых имеется чувство юмора.
– Это верно.
Старик успокоился и вздохнул.
– Никто не представляет, как малышке было тяжело. Я всегда говорил ей, чтоб поддержать – художнику не может быть хорошо. Если ему хорошо, он уже не художник. Художнику должно быть плохо. Она и терпела.
Вновь тяжкий вздох.
– Почему она рисовала цветы? – спросил Карлсен.
– А вы как думаете?
– Яркие цвета? – предположил Адам. – Ей этого недоставало?
– Верно, верно. А ещё, потому что она срисовывала. Я подарил ей свою коллекцию открыток с репродукциями известных полотен. Это была очень хорошая подборка на цветочную тему.
Они переглянулись, и Бульденеж с сожалением добавил:
– Вряд ли ей кто-то до этого дарил цветы. Талант ведь у малышки был, но ему не дали времени раскрыться… Как жаль! Не успела, бедняжка, не успела…
Лысая макушка сделала два досадливых покачивания.
– Работы, что она копировала, не приносили ей радости. Она хотела их сжечь. Я уговорил развесить их по дому. Так они были спасены. Мы вместе решали, куда и кому что лучше подойдёт. Но боюсь, фиалок там не было.
– Как вы думаете, что здесь изображено? – Карлсен указал на чёрную воронку.
Пожилой мужчина покачал головой.
– На моей памяти это впервые, чтоб она такие мрачные картины писала.
– По-вашему, это завершённый образ? Или она собиралась разбавить картину цветом?
– Художнику сложно понять, когда его работа завершена, – посетовал Бульденеж. – Самая бесконечная работа на свете.
Карлсен не согласился:
– Думаю, доктору Джейкобсу ещё сложнее понять, когда его работа завершена.
– Верно. Доктор в чём-то и есть художник.
Старик прокашлялся и поглядел на воронку более пристально.
– Возможно, это монастырь, какая-нибудь старая башня или винтовая лестница, по которой Ольга поднималась в свою келью, – хмуро промолвил он. – Ольга старалась не говорить о днях, проведённых там, но однажды в нашей с ней беседе она назвала их столбом чёрной пыли. Она помнила, как её совсем ребёнком забрала полиция и отвезла в тот приют. Представляете, её собственная мать в это время пила чай с пирожными на хозяйской кухне!
Бульденеж перевёл взгляд на Мадонну с младенцем.
– Вот откуда ноги у этого цинизма. Бедняжка…
– В таком случае я нахожу это странным.
– Что ж тут странного?
Адам Карлсен поднял с пола кисть.
– Видите?
На щетине оставалась краска.
Бульденеж привстал и надел пенсне. Его лохматые брови подпрыгнули.
– Красный. Она собиралась что-то нарисовать красным, – озадаченно произнёс он.
– Или…
Карлсен внимательно изучил палитру. На ней лежал открытый тюбик синей краски.
– Скажите, из каких цветов получают фиолетовый?
– Из красного и синего.
– Отлично. В палитре как раз отсутствует фиолетовый. Глядите.
Старик, поглядев, кивнул и спросил:
– Она хотела нарисовать что-то фиолетовым?
Карлсен пожал плечами, бросив словно невзначай:
– Может, фиалку?..
Руки Томпсона – одна в перчатке, другая голая – продолжали щупать ветер, ворошивший его волосы и одежду. От холода начали ныть уши.
– Слышите этот скрип? – спрашивал Майкл Джейкобс.
Томпсону казалось, что скрипела керосиновая лампа, её корпус и ручка были из металла.
– Слышу…
– Это открылась крышка гроба.
В ушах застучало сердце.
– Где?..
– Там, рядом с вами.
Джеффри остановился.
Он был готов согласиться, что видел волны, и лодку, видел шум и вьюгу в цветах, которые постоянно менялись. Но меньше всего сейчас он хотел бы видеть гроб. Если он окажется ещё и тем самым…
На лбу выступил пот.
И вдруг – откуда-то снизу – голос:
– Джеффри?
Тихий бездушный голос. У того, кто им говорил, словно не было желания общаться.
Томпсон замер.
– Это ты, Джеффри?
Можно ли в это поверить?
– Где ты? – связки Томпсона свело спазмом.
– Иди на мой голос, Джеффри.
Холодный, чёрствый… Или за много лет стал мягче?..
– Где?
– Джеффри, я здесь…
Томпсон шёл вперёд, не помня про обрыв, про огонь в пустом доме, про то, был ли он ещё жив и была ли жива она.
– Ты вернулась? Ты останешься здесь навсегда?
