Есть проверенный способ: ни один мужчина не может усидеть, когда на его глазах беспомощная тетенька ковыряется с техникой. Пусть даже с зонтиком.
Приволоклась на пляж. Наметанным взглядом окинула диспозицию и уверенно выбрала место между круглолицым славянином с усиками, как у Швейка, и поджарым немцем в клетчатых трусах.
Распаковала зонт и неуверенно ткнула одной частью в другую. Славянин отложил книгу. Немец приподнялся на локте. Нажала кнопочку, и пестрое полотнище раскрылось, накрыв меня с головой. Клетчатый сел. Славянин расправил усы.
Я ввинтила ножку в золотистый песок. И мы все трое разочарованно раскинулись на песке.
Следующим утром зонтик устанавливал англичанин с седыми бакенбардами и трубкой в белоснежных зубах. Никогда еще отсутствие брюк на мужчине не приводило меня в такую оторопь. Вбив зонтик в песок одним ударом, он покачал головой, как бы заранее отвергая благодарность, и снова спрятался за газетой.
Интересно, кстати, у каждого своя методика.
Молодой серб, оставив загоравшую рядом с ним даму, которую немного портила сутулость, – все остальное, впрочем, только украшало, – сначала раз-винтил всю конструкцию, собрал ее заново и только потом прихлопнул зонтик по макушке.
А вот грек, который подхватил зонтик, когда тот уже совсем было скатился в море, – стройный и чернокудрый грек, только будто соскочивший с амфоры, небрежно воткнул его в песок, поймал второй раз и засмеялся:
– Это становится работой!
Короче, сериал и правда пора было снимать, но под названием «Дружба народов». Картина: в центре кадра я, с беспомощно разве-денными руками, а рядом со мной, в жанре ускоренной киносъемки, сменяются мужчины, вкручивая в песок этот дурацкий зонтик.
А ведь придется возиться с ним, чтобы прикрывать белое тело от солнца, пока не загорю. Или пока, наконец, не приедет муж.
Представьте: он появится на пляже, держа на плече, как пику, уже знакомый всем зонтик в голубой цветочек. Словно Нил Армстронг, вбивающий флагшток в лунную пыль, он вставит в золотой песок стройную зонтичью ножку.
Оглядится по сторонам, надвинув на лоб кепарик. И мы побежим купаться.
Славянский базар
В этой части Эллады не знают, что они банкроты. Бывшая бедная рыбацкая деревушка вся, до последней халупы, сдается летним туристам. Двухэтажные пансионы плотно прижаты друг к дружке и к узкому золотому пляжу. Во двориках, которые примыкают к старым домишкам, помещаются дерево и стул. Инжир или грецкий орех, достигнув плоской крыши, сгибается так низко, что старушка в черном платке, которая мирно дремлет у крылечка, может, вдруг встрепенувшись, дотянуться до плода рукой и сорвать его, не вставая.
Греческие власти отменили визы для сербов. Во-сточных европейцев здесь и всегда было много, ведь от Будапешта, например, до Салоник ехать на машине не больше шести часов. Гостиницу с витыми лесенками и круговыми террасами, которая располагалась на самом краю деревни, я переименовала в «Славянский базар».
Полные женщины с белыми полосками на красных распаренных телах, мужчины с мясистыми носами и золотыми крестами на толстых цепочках: Боже-на, Яна, Барбара гомонят, варят в широких кастрюлях макароны, сушат детские майки, а Бранко со всего раз маху вонзает нож в полосатый арбузный бок. На картонном щите у входа в таверну неуверенными печатными буквами начертано: «Свинский ша-шлык». Столики уперлись ногами в траву. Кувшин с вином, мягкие скользкие маслины, мелкая рыбешка. Медленно поворачивается на вертеле бараний бок. На запах подтягиваются собаки. Я их подкармливаю – Разбойника, Рыжего и мамашу. Поделив пространство вокруг столика, они занимают позиции, положив на лапы ободранные морды, и внимательно провожают взглядами каждый кусок.
С дорожки сворачивает сенегалец с набором фальшивого товара. Собаки вскакивают и с гневным лаем кидаются на продавца прежде, чем тот успевает раскрыть перед нами короб с часами, цепочками и дешевыми побрякушками. Изгнав пришельца, они возвращаются на свои места, ворча и поминутно оглядываясь. Что они в нем почуяли, как отличили от правильного посетителя, который пришел в таверну с единственной целью – поделиться с ними косточкой?
Через пару недель славянский базар превращается в немецкую колонию. Полторы улочки забиты черными «БмВ». Ночная гроза, как нарочно, смывает мел с черных досок, выставленных у ресторанов, и кириллица, сулившая посетителям «плененных чушек», уступает место латинице. В нашей гостинице тоже перемены. Тихо. Исчезли крепкие мужчины с круглыми голыми животами и женщины, которые, свесившись с балкона до угрозы падения, окликали друг друга милым звательным падежом: «Мамо! Доче!» немцы вечерами бесшумно играют в карты и уходят ужинать в ресторан. По утрам они просыпаются даже прежде меня – а я встаю по московскому времени, – уже пьют кофе и вежливо кивают, когда я появляюсь на террасе со своей кружкой. Розовоперстая Аврора, притихнув, освещает худощавых женщин и коротко стриженных мужчин в чистых белых майках.
