Саша положил вилку и с некоторым недоумением оглядел наши лица, полные, как у детей на елке, ожидания хлопушек, разноцветных огоньков и страшного волка. Мы насторожились.
– Я купил детям вертеп, – раздельно произнес он, – в виде труля.
– И туда нужно будет совать фигурки? – осторожно уточнила я.
– Придется совать, если выпадут, – пожал плечами Саша.
Лена глубоко втянула воздух и рубанула с последней прямотой:
– А какого он размера?
Ее сын очертил ладонью параметры «Киевского» торта.
Некоторое время мы в молчании наматывали на вилки макароны.
– Где же мы будем отдыхать летом? – вздохнула Лена.
– Вот в чем вопрос, – пискнула невестка, прикрыв рот салфеткой.
– А вы обратили внимание, – сказал Толя, самый добрый из нас, – что в вертепах, которые выставлены здесь во всех витринах, не хватает фигурки младенца. Должно быть, ее подкладывают в ночь Рождества, с последним ударом колокола.
У благочинной на следующий день был день рождения…
Стратегический замысел состоял в том, чтобы мать Серафима, проснувшись утром, обнаружила у себя на столике цветы («Скромный букет», – подчеркнула Анна) и подарок. Подарок был готов. Дело было за малым. За цветами. Однако за всеми волнениями мы вспомнили о них только после триумфального концерта.
– Кто у нас выдающийся пиарщик? – сказала я Лениной невестке. – нужен букет.
– Где она достанет ночью цветы? – кинулась Лена, которая всегда встает грудью при малейших по-пытках побудить младших членов ее семьи двигаться.
Галя сдалась не сразу:
– Дайте мне двадцать минут, и цветы будут.
– Тридцать, – милостиво согласилась я, – а мы пока выпьем чаю.
Невестка подошла через полчаса, и по ее повешенному носу было видно, что Лена права.
– В Бари нет цветов, – развела Галя руками.
Окрыленная успехом с компьютером и неискоренимой привычкой показывать пример, я демонстративно вздохнула и поднялась:
– Всему вас надо учить. Ладно, так и быть, смотри. Можешь даже записывать.
Трапеза подходила к концу, официанты, ухватив тарелки веером, бегали между кухней и залом, Сретенский хор сидя допевал «Кудеяра», у входа разбирали шубы. Анна сворачивала провода, не теряя из виду чемодан. У темнеющего окна, за стойкой, бармен с лукавыми черными глазами складывал в белые столбики чашки. На краю у термоса с кофе стояли цветы, рождественские звезды, красные листья которых расцветают перед Рождеством.
– А ты говоришь, в Бари нет цветов, – сказала я Галине снисходительно. – Принеси две салфетки и встань справа.
Я взяла в руки глиняный горшочек и принялась рассматривать, словно прежде ничего подобного не видела, листик за листиком. Бармен мельком взглянул на меня и подмигнул:
– Bello?
– Bellissimo! – согласилась я, как платок на ночник накинула на цветок салфетки и быстро двинулась в сторону гардероба.
– Учись, – сказала я.
– Signora! – завопил бармен и выскочил из-за стойки. – Allora, signora!
«Ну и денек», – подумала я.
Бармен что-то крикнул официанту, и они вдвое бросились ко мне.С цветка предательски сползли салфетки. Запыхавшийся бармен схватил меня за руку:
– Uno momento, signora, uno momento!
Официант вынырнул из-за его спины. на вытянутых руках он держал высокий глазированный торт.
– Per bambini, signora, per bambini!
«…случися пойти вкупъ съ другомъ моимъ до единого Францешканского конвента, си есть монастира, ради прошения снъди, идъже единъ отъ братий тъх, имъяй любовъ Божию и ближняго въ сърдцу своемъ, изнесе намъ хлъба бъла и чиста…»
Красный рождественский цветок спрятали в соседней комнате и ночью по балкону передали в комнату благочинной. Потом мы великодушно рассказали ей правду. Мать Серафима ахала, ругала нас, но было уже поздно – мы ехали в аэропорт.
«Тогда же ми за вся, яже видъхомъ и слышахомъ, Богу благодарение сотворши и Его угоднику Святителю Христову Николаю, изийдихомъ отъ Бара града того жде дне, въ среду, июля 1724 года, предъ захождениемъ солнца».
ЛЕТО
ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА
