Амара смотрит на сад, по которому скользят удлинившиеся тени.
— Мне нужно будет покормить Руфину, — говорит она с грустью, словно ей не хочется отклонять приглашение.
— Твой бывший патрон не обеспечил ей кормилицу? — У Деметрия осуждающий вид, но по нему трудно сказать, упрекает он таким образом Амару или же Руфуса.
— Ничего страшного. Ты можешь присоединиться к нам позже, дорогая, — говорит Юлия, чтобы Амаре не пришлось смущаться и отвечать на неудобный вопрос.
Амара низко кланяется всем и, уходя, слышит, как Юлия тихо ободряет Деметрия.
—
Когда Амара приходит домой, Филос уже там, а Руфина спит наверху. При виде его, склонившегося над какими-то восковыми табличками в маленькой темной комнате, у Амары сжимается сердце. Она наклоняется, чтобы поцеловать его, и Филос с улыбкой поднимает на нее взгляд. Подобные знаки внимания от любимых другими людьми воспринимаются как должное, но для них это — редкая драгоценность.
— Ты поел?
Амара идет к печурке, ей очень хочется что-нибудь для него сделать.
— Я не очень голоден. Почему бы тебе не поесть?
— Я поужинаю позже, с Юлией.
— Тогда я поем, спасибо. Только оставь что-нибудь для Британники.
— Это работа от Руфуса?
— Нет, лучше. Юлия дала мне посмотреть счета кое-кого из ее друзей. Так что эта работа оплачивается.
— О, замечательно! — восклицает Амара, но ее сердце ноет при мысли, скольким они теперь обязаны хозяйке этих комнат и в какую ярость Юлия придет, когда Амара отвергнет Деметрия. Она помешивает еду: суп с мясом кролика, который Британника купила вчера и который они постарались растянуть на два дня. Застывший жир начинает таять по мере того, как жидкость нагревается. Настал момент, когда она обязана рассказать Филосу о Деметрии, чтобы они вдвоем смогли придумать, как лучше поступить. Амара оглядывается на стол. Филос снова уткнулся в таблички и морщит лоб. Темные мешки у него под глазами бросаются в глаза, изнеможение окутывает его, точно плащ. Суп бурлит в горшке, и брызги попадают ей на руку. Амара резко втягивает носом воздух и убирает горшок с огня. Филос не поднимает глаз, пока она накладывает суп в миску. Запах от кушанья идет уже не самый приятный.
Амара садится напротив Филоса и ставит миску на стол.
— Огромное тебе спасибо.
Он складывает таблички и снова улыбается ей:
— Я помню, как однажды ты сказала мне, что тебе становится неловко, когда я тебе прислуживаю. А теперь мне неловко есть одному.
— Я сегодня и так хорошо поела, честное слово.
Только после заверения Амары Филос берется за ложку.
— Я помню тот день. Тогда я решила купить Викторию, после того как ко мне приходила Фабия.
Амара думает обо всем, что случилось потом, и вздыхает:
— Я жалею, что не послушала тебя.
— Ты любила ее. Мне легко было сказать тебе оставить Викторию там. Я сомневаюсь, что в подобной ситуации сам бы внял такому совету.
Амара думает о другом совете, который дал ей Филос и который она также отвергла. В тот раз он просил ее бросить его. Не последуй она тогда зову любви, какой была бы ее жизнь теперь?
— У тебя очень грустный вид, — говорит Филос. — Надеюсь, ты не винишь себя. Ты знаешь, что я не считаю тебя виноватой.
Филос смотрит на нее, в его добрых серых глазах читается одна лишь забота. Амаре становится страшно. Она боится не Юлии, не Деметрия, даже не Феликса, — она боится себя и той боли, которую — она знает — она может причинить. Мысленным взором она сейчас видит не Филоса, а Менандра в тот миг, когда она разбила лампу у его ног. Она отодвигает табуретку.
— Я только проверю, как там Руфина, — говорит она сдавленным голосом. Оставив на кухне ничего не понимающего Филоса, она взбегает вверх по лестнице.
Руфина спит, но как будто чувствует присутствие матери, когда Амара склоняется над кроваткой: начинает громче сопеть и ворочается в пеленках. Амара опускается на пол, обхватывает колени руками, задыхаясь от своей невыносимой любви. Ей больно от любви к этому ребенку, этому крошечному существу, которое должно было освободить своего отца, а вместо этого ввергло в кабалу свою мать.
— Все в порядке, — раздается рядом тихий голос Филоса, когда она опускается на корточки рядом с ней. Он обнимает Амару за плечи, и она, всхлипывая, прячет лицо у него на груди. Он успокаивающе гладит ее по волосам. — Что случилось, любовь моя?
— Я боюсь потерять тебя.
Это лишь половина правды, но только ее она в состоянии произнести.
Филос продолжает гладить ее по волосам, положив подбородок ей на макушку.
— Что тебя так встревожило?
Амара не отвечает, только плачет еще сильнее.
— Что бы это ни было, ты знаешь: ты всегда можешь рассказать мне.
