Так вот я сидела, когда раздвинулись кусты и вылез из них куманек со своей плоской рожей – маска, ни дать ни взять, и если бы я не знала его как облупленного, не подумала бы ни за что, что он встревожен и обеспокоен ничуть не меньше меня. Даже больше, потому что с его появлением само собой выходило, что ему отвечать за весь табор, что одно дело переть напролом с несколькими опытными бойцами, которые могут проскользнуть в игольное ушко, и совсем другое – выводить из окружения караван со скарбом, детьми, женщинами и бестолковыми неграми.
Он, однако, об этом помалкивал. Толку-то говорить о том, что ясно и так…
Пыхтел сигарой и спросил неожиданно:
– Что, размечталась о своем доме? Брось-ка ты это дело, сестрица, не трави душу.
Не было, нет, и вряд ли будет. Видишь, даже хижины в горах сейчас, наверно, уже нет. Думай о другом: жива, цела, и мы все тоже, слава богу. Живи тем, что есть сегодня. Или ты не негритянка?
Я огрызнулась:
– Я-то негритянка, а тебя вот делал китайский портомой, и негритянского у тебя – колер один и только.
– Не только, кума, не только – видишь, волосы овчиной и нос курнос… а мы, негры, всегда так: думаешь про то, что сегодня, потому что если думать про то, что завтра, такая жуть возьмет, что хочется плюнуть и вовсе ни о чем не думать.
– На том и попадаемся, – в тон ему отвечала я. – Федерико Суарес обо всем подумал, наверное.
Каники забыл про сигару, погасшую в пальцах – дорогую, захваченную, видно, с Тринидада. Потом сказал:
– Около Касильды в одном инхенио живет мандинга – немного постарше меня. Он родился на корабле, когда его мать везли сюда. Он сбегал раз двадцать, если не больше. А знаешь, куда он бежал? Всегда на восток, пока не кончалась суша, а потом заходил в воду, насколько мог, и смотрел в ту сторону, где Африка. Там его и ловили, из раза в раз – в окрестностях Пунта-Галета, и всегда по шею в воде.
Может, он и сейчас там мокнет. Дурак? Конечно, дурак. Только все мы дураки – каждый на свой лад, и все хотим чего-то, что нам не по зубам. А чтоб от этого не мучиться – живи по-негритянски; как трава: день прошел, и ладно.
Смеркалось, пора было собираться. На том и прекратили беседу с куманьком. Я не раз вспоминала ее потом и думала всегда: ах, Каники, чертов негр, жил бы сам так, как мне советовал, – может, тоже дожил бы до старости. … Переход прошел гладко, через дорогу перебрались без шума и замели за собой следы. Некованые копыта не гремели, конские храпы замотали тряпками. К побережью добрались до света и расположились в зарослях. Низменный лес был чащобой непролазной: кошехвостник, кардо, оруга, низкорослая гуира и прочная дурнина.
Наутро из этой дурнины осмотрели канал. Уже всего у маяка, но там люди. Хоть и полторы калеки, но все же лучше на глаза не попадаться. А вот в миле от маяка было местечко шириной шагов в триста, со спуском на этой стороне, удобным подъемом на той – Каники, плававший как рыба, не поленился проверить. Можно было переправляться вплавь на лошадях, потому что акулы в это узкое место не заплывали. Но плавать умел мало кто, большинство просто боялось воды. Решили связать несколько маленьких плотиков и выстругать хоть что-то напоминавшее весла.
Управились с этим быстро и стали ждать ночи, самого глухого часа.
Но только мы этого часа дождались и хотели спускать плотики на воду – послышались плеск воды о борта, шум перекладываемого руля, приглушенные голоса команд. Все попрятались по кустам, а большая барка – шагов в двадцать пять в длину – причалила ровно к тому месту, где мы собирались спускаться. Люди на ней ловко и умело ошвартовались о каменные зубцы в крошечной бухточке, едва вмещавшей развалистый корпус.
На палубе было трое, судя по голосам.
– Чтобы к полуночи – как шлюха с танцев! Если нас в этой щели застанет отлив, мы не пробьемся в лагуну до завтрашней ночи.
– Чертовы негры! – добавил другой. – Из-за них честному контрабандисту лишние хлопоты.
– Я быстро, – сказал третий. С кормы послышался плеск – спускали на воду ялик.
– Не думаю, чтобы их пришлось долго уговаривать. Спусти-ка мне дюжину красного, Хорхе. Мы же не те, кого они ждут.
Ясно, что ждали нас, а не контрабандистов – эти всегда везде проныривали. Ялик отплыл, едва слышно поплескивая веслами. Двое оставшихся покуривали у борта, огоньки их сигар в безлунной ночи горели так близко, что, казалось, рукой подать – только протяни ее с невысокого берега. Когда испанцы затягивались, во вспышках были видны руки и лица. Они вполголоса переговаривались и никуда не торопились.
Сзади послышалось какое-то шевеление. Свись, свись! Оба контрабандиста упали на палубу. Спрашивать не приходилось, и так знала, кто постарался. Попрыгали вниз, Каники – первый. Пошарил где-то и бросил на берег дощатые сходни.
– Живо, заводите лошадей, сами лезьте. Время, негры! Поторапливайтесь.
