– Ну да! – возразил Факундо. – А что делать с теми белыми, что сидели с нами в трюме? Их там полтора десятка человек, и ни один по-испански не свяжет двух слов.
– А ну-ка!
Гром подошел к люку и открыл крышку. По лестнице уже поднимались. Действительно, белые – заросшие щетиной, оборванные, бледные, щурили глаза от солнца – видно, давно сидели в темноте. Впереди шли двое – один молодой, другой пожилой, одетые лучше других. Не потому, что их одежда была целее, а потому, что лохмотья были из хорошей ткани. Остальные в обычной матросской холщовой робе. Вот они проморгались, прослезились, и вижу, с каким любопытством двое явных начальников уставились на меня, да и остальные тоже.
Проклятье! Только тут я сообразила, что как закончила танцевать считанные минуты тому назад, так и разгуливаю по палубе – в одном ожерелье, с ножом и двумя пистолетами в руках. Было отчего поползти краске по розовым щекам молодого и зашептаться сзади матросам.
Шептались, между прочим, по-английски. По-английски я их и спросила:
– Кто вы, черт возьми, такие и за каким дьяволом попали в трюм?
Старший сверкнул глазами изумленно, но оставался невозмутим… как настоящий англичанин.
– Мэм, с вашего позволения, я Джонатан Мэшем, а это мой племянник Александр Мэшем, и корабль этот со всем имуществом неделю назад принадлежал нам.
– На вас напали в море.
– Вы очень проницательны, мисс…
– Кассандра, миссис Кассандра Лопес, к вашим услугам, – я даже удивилась, до чего легко вспомнила язык, на котором не говорила много лет, и манеры, с которыми на нем говорить полагалось. – Прошу прощения за состояние моего туалета (матросы хихикали в кулаки): я лишилась одежды в ходе схватки. Я приведу костюм в порядок, как только вы освободите место для этих негодяев.
Испанцев водворили в трюм – двенадцать сдавшихся и всех оставшихся живыми после схватки на палубе. Пипо сбегал и принес мне какую-то тряпку из тех, что валялись на палубе после танца с раздеванием, и я наспех обмоталась ею.
Мэшем-старший спросил:
– А позвольте, узнать, миссис Лопес, вы являетесь главой этого… гм… отряда?
Продолжая закручивать тюрбан на голове, позвала куманька:
– Каники, им до тебя какое-то дело!
Каники с двумя-тремя парнями успел проскочить по всем палубам, проверяя, не остался ли где-то кто-то. Никого не обнаружили, кроме стюарда Даниэля, который, совершив героический подвиг и открыв люк, поспешил испариться и сидел в дровянике при камбузе.
– Каники, они хотят с тобой поговорить. Они говорят, что это их корабль.
– Наверно, так оно и было. Оставим разговоры на потом. Если они не дураки, пусть поймут: отсюда надо удирать, и поживее. Скажи, чтоб становились по местам и готовились сниматься с якоря. Стрельба слышна далеко, а палили много. Чем дальше отсюда мы будем через час, тем лучше.
Ночь застала нас вне видимости кубинских берегов.
Отплыть удалось не так быстро, как хотелось бы. У нас оказалось несколько раненых. Пепе непонятно как вывихнул руку. Гриманеса лежала плашмя, кусая побледневшие губы. Все-таки она была заморыш, и не с ее здоровьем было выдерживать то, что выпало в тот день. Вот Долорес, той все оказалось нипочем: встряхнулась и пошла. Было еще несколько ножевых ранений, но все не смертельных.
Хуже всего пришлось Данде: ему прострелили грудь навылет. Развеселый ибо, схожий цветом с заветренной доской, лежал на подвесной койке в кубрике и дышал, похрипывая, а на губах пузырилась пена. Среди англичан уцелел один, что-то понимавший в медицине. Он положил тугую повязку, но с сомнением покачал головой: пробито легкое, вряд ли выживет.
Стали сортировать испанцев, лежавших на палубе – кто жив, кто нет – и тут-то я хватилась Серого. Его не было видно нигде. Кто-то вспомнил, что он никуда не уходил с барки. Кинулись обшаривать эту барку, привязанную за кормой, и нашли: истекающего кровью, со страшной ножевой раной, но живого. Из пасти сочилась кровь. Английский лекарь отказался его перевязать:
– Заниматься собакой, когда страдают люди?
Пипо направил на лекаря пистолет:
– Если ты не поможешь моему брату, я продырявлю тебя самого.
Англичанин не понял ни слова, но суть была ясна и так. Посмотрел на меня – но я не выпускала из рук своей Змейки.
– Прошу вас, сэр: нам лучше знать, кто в этих краях человек, а кто собака.
Глаза у лекаря стали дикие и круглые. Он положил повязку, – большего он не мог.
Колотая рана была маленькая и глубокая, нанесенная кинжалом сзади, – судя по направлению удара. Видно, его достал один испанец, когда он атаковал второго.
Один на один этот удар Серый не пропустил бы: он был боец не хуже нас.
Потом занялись испанцами – живыми и мертвыми. Мертвы были все восемь, в ком сидели стрелы. Право, лучше Идаха я не видала лучника. Двое были убиты пулями, один ранен в живот и умирал. Еще нескольким мачете раскроило головы. Внезапность – великая сила, она не дала нашим противникам воспользоваться преимуществом огнестрельного оружия. Потому-то так много лежало на палубе мертвых тел, потому-то почти не было потерь у нас, не считая двоих тяжелораненых.
