Я была в штанах и рубахе привычного покроя, только сшитых из плотного тяжелого шелка. Я часто появлялась в этом наряде в городе, каждый раз, когда приезжала верхом, потому что в женском саронге, узком и длинном, сесть в седло было невозможно. За пять лет слова никто по этому поводу не сказал, хотя смотрели многие неодобрительно. Но повод для придирки, конечно, имелся хороший.
– Что ты смотришь на меня, бессовестная женщина? Падай на колени! Сейчас мои слуги сдерут с тебя неподобающие одежды. Эй!
Он хлопнул в ладоши, человек пять или шесть бросились ко мне… и попадали на ровную, до каменной твердости утоптанную глину. Мне даже не потребовалось взяться рукой за шнурок Обдулии. Я лишь мысленно обвела шнуром полукруглую площадку, в которой стояли мы и конь. Один из илари, стараясь выслужиться, еще раз попробовал прорваться за это ограждение и еще раз упал, и пополз обратно, не отрывая зада от земли. Остальные отпрянули в испуге. Колдовство очень чтили на моей родине.
Рука Факундо лежала на рукоятке пистолета, но на это никто внимания не обратил.
– Зачем же мне падать на колени, господин мой? – спросила я самым спокойным голосом. – Ведь я делаю дело, которое на пользу городу и тебе. Разве кому-то мешает, что я одета не так, как другие дочери наших отцов? Я все равно остаюсь дочерью нашего города. Я никому не причиняю вреда, зачем меня оскорблять?
Боле испугался. Он посерел так же, как все остальные. Но не хотел терять достоинства:
– Ты великая колдунья, дочь нашего города. Но все – даже великие колдуны – чтят обычаи, установленные предками. Не пренебрегай ими, иначе за это разгневаются на тебя не люди, но боги. Я хотел предотвратить гнев богов, женщина.
– Я уважаю богов, – отвечала я, – потому что я сильна лишь силой Йемоо, живущей во мне, и не делаю ничего, что бы не было ей угодно. Все будет хорошо, если уважать богиню текучих вод, – ведь она наша покровительница.
Боле кивнул, повернулся, двинулся со всей своей перепуганной свитой… и вдруг упал. Кинулись слуги, подняли его, он сделал еще два шага и снова упал.
– Эй, вы, дурачье, – крикнул из-за спин Факундо, – не знаете, что делать?
Несите господина на руках!
На руках боле унесли во внутренние покои. Мы с Громом глянули друг на друга. Он тоже был серый – он уже готов был драться против сотни. Но улыбнулся и погладил меня по щеке.
– Тебе хоть бы что, моя унгана, – промолвил он. – Что будем делать теперь?
– Пока ничего, – отвечала я. – Посмотрим, насколько сильно он испугался.
После этого прошло еще какое-то время довольно спокойно, если не считать кривотолков, сплетен и слухов по всему городу, один другого нелепее, и неожиданного потока клиентуры, желающей воспользоваться услугами колдуньи необычайного могущества, каковой стала почитаться моя скромная особа. Надо знать, что в Африке колдун такая же неотъемлемая примета жизни, как в Европе доктор или стряпчий, и естественно, что как в Лондоне, например, стараются попасть к доктору, ученость которого известна, или к особо ловкому проныре – адвокату, так в Ибадане стремились воспользоваться услугами чародея, сила которого зарекомендовала себя.
Я всем давала от ворот поворот. Я не умела и не хотела ни наводить порчу, ни снимать заклятья. Я лишь хотела, чтобы нашу семью оставили в покое и дали жить как мы жили; и уж было подумала, что нас оставили в покое, но вдруг однажды под вечер раздался стук на галерее нашего илетеми, и, откинув циновку, я увидела Абиодуну, главного жреца Йемоо.
Конечно, такого гостя надо принимать со всем уважением, независимо от того, с чем тот пришел. А пришел он с предложением почетной мировой от боле: нам сообщали, что союз огбони готов принять нас в свой круг и сделает это с радостью.
От нас не требовали даже немедленного ответа, ибо предполагалось, что мы согласимся. Абиодуна до темноты пел о том, что с нашим вступлением в сан огбони усилится мощь и слава города и, конечно, ушел не с пустыми руками.
Едва он ушел, мы кинулись в илетеми Аганве. Меня встревожило, что сан предложили через голову брата – именно он, как глава рода, должен был бы принести нам подобное предложение. Аганве насторожился и тут же, несмотря на поздний час, побежал, чтобы все разнюхать – "ничего, если придется кого-то вытащить из постели младшей жены".
Вернулся поздно. Дело обстояло скверное. Боле решил привлечь нас на свою сторону, потому что в союзе стояла, как бывало часто, склока, часть огбони поддерживала правителя, другая – нет. Шойинки посчитал нас силой и решил нами воспользоваться: возвысить, чтобы потом в благодарность потребовать помощи в расправе с непокорными. Абиодуна не сказал о том, что боле хотел поставить главой рода моего мужа, сместив брата с этой должности, но Аганве все разузнал стороной. Смещенному главе рода грозила смерть или продажа в рабство: алафина Аоле, видно, мало пороли в молодости.
Отказаться от предложения значило – открыть войну. А стать на равную ногу с теми, кто продавал своих, мы не могли. Брат, такой занозистый и спесивый, сидел растерявшийся и поглядывал на нас с испугом и надеждой.
