– Похвально, но не всегда годится. Вы слышали, что у Каники осталась дочь?
– Разумеется. Он водил шашни со своей хозяйкой, насколько я знаю. Он умер как мужчина… Хотя не достойно мужчины убивать женщин.
– Это отдельный разговор… Но хорошо, что у вас остались уважительные воспоминания о нашем друге. Вы можете проявить человеческое любопытство заодно с христианским милосердием и оказать ему посмертную услугу.
И рассказала, в чем дело – "девочке нужны настоящая опека и забота, и мы, друзья ее отца, будем заботиться о ней, но в официальные опекуны, конечно не годимся. Нам нужен человек, которому мы могли бы доверять, – как, донья Вирхиния?" Дама успокоилась слегка, поняв, что ничего страшного ей пока не грозит. Но не совсем:
– А что же с подлинником этой расписки?
– А зачем он вам? Мы так славно обо всем договорились. Он много лет не всплывал наружу и не всплывет. До свадьбы девочки еще далеко!
Одно дело было сделано. Затруднений в нем я не предполагала и не встретила. Надо было приступать ко второму. А меня брал страх: как я скажу парню, убежденному, что он белый…
Санди попробовал посоветовать: придумай что-нибудь, мол, ты его кормилица или что-то в этом роде. Но Гром сказал, чтобы не морочили голову парню и самим себе.
Если ему врать, тогда лучше вовсе не трогать. Мол, если ты его родила, жена, куда он от этого денется?
Около пяти часов пополудни мы с Филомено стояли у кованых ворот особняка, который за пятнадцать лет до того был за городом, но со временем очутился в начале широкой, хорошо мощеной улицы, по обеим сторонам которой располагались в зеленых парках белые виллы.
Я не стала приближаться к ограде. Моя фигура всем почему-то всем хорошо запоминалась, наверно, из-за роста. Филомено подошел к воротам и серебряным реалом стал делать намеки садовнику, неторопливо ковырявшемуся в клумбе. Тот намек понял, перекинулся парой слов с моим парнем и шмыгнул на задний двор.
Прошло, наверно, не меньше получаса, пока на дорожке показалась величественная фигура домоправительницы. Она наморщилась, увидев незнакомого мальчишку, но сын подхватил ее под руку и повел в ту сторону, где я прогуливалась взад и вперед.
Похоже, старые шлюхи никогда ничему не удивляются. Евлалия глазом не моргнула, увидев меня на дорожке, хотя отлично знала, что уезжала с Кубы.
– Здравствуй, кумушка, – сказала она мне, – что, в Африке слишком припекает?
– Пожалуй, кумушка, – отвечала я, – мне-то ничего, но для детей климат оказался плох. Ты уже выдала замуж внучек? Марта сказала, что я должна помочь им с приданым.
И с тем вложила ей в руку увесистый кошелек.
Квартеронка хмыкнула, опустила его в карман передника, – а эти карманы, надо сказать, до того здоровы – прямо бездонные! Она повела меня куда-то вбок, где в ограде, окружавшей сад, была маленькая калитка. Отперла ее своим ключом, вошла со мной и снова закрыла на замок.
– Как я нашла его? Не твоя забота, как. Сама проверяла все твои приметы, по-моему, все сошлось. Я следила за ним давно, парень неглуп, хоть и себе на уме. Когда сеньор капитан ушел в отставку, он занялся коммерцией, – отчего же нет, если деньги водятся, и ему потребовался секретарь. Мальчишка воспитывался в хорошем месте, имеет рекомендации от монастыря. Ученый, грамотный, фу-ты-ну-ты, английский, французский, даже латынь – молитвы, что ли, читать? Воспитанный, вежливый, язык подвешен… к месту пришелся. Даже слишком бойкий: завел шашни с дочкой сеньора. Знаешь, капитан овдовел три года назад? Единственная дочка, нинья Сесилия. Залетел не по чину – хоть его тут и считают за белого. Все равно, приютская вошь, что с него возьмешь? Он сам не знает, что имеет родню – я помалкивала. Обрадуется ли он тебе, неизвестно, но я свое дело сделала. Посиди на этой скамеечке, я его пришлю. А ты, парень, погулял бы пока.
Филомено заартачился – ему смерть как хотелось поглядеть на брата, но Евлалия его взяла за ухо и повела за собой:
– Побудешь, где я тебе скажу.
Вечерело, вытянутые тени ложились поперек дорожек. Деревянная скамья казалась раскаленной сковородой, и я не могла усидеть спокойно.
Наконец в дальнем конце аллеи мелькнула юношеская фигура, – узкие панталоны обтягивают ноги, просторная белая рубаха схвачена тугими манжетами в запястьях.
Пружинящим, размашистым шагом подошел он ко мне:
– Ты хотела меня видеть?
Я смотрела на него молча и долго, – так долго, что он смутился. Он был красивый юноша, почти семнадцати лет. Чуть выше среднего роста, крепок в кости, широко развернуты плечи. Кожа покрыта тем красноватым загаром, что бывает только у белых людей. Курносый нос, широко расставленные глаза, зеленые, как у кошки.
Круто вьющиеся волосы серебристо-русого цвета, нежно-розовые губы с пушком над верхней. Мастью он удался в отца. Но статью…
– Что ты меня рассматриваешь, женщина? – перебил он мое молчание. – Евлалия сказала, что меня ждет какая-то особа, имеющая сведения о моей родне. Это ты – та особа? Слушай, что ты на меня пялишься, я что, на кого-то похож?
