– Игрушку твою, Палатиал. – Мальчишка до сих пор напоминал графа Мордекса. В его голосе звучала надменность куда сильнее обычного желания уесть и подначить. – Его сделали для солдат вроде клонированных твоей семьей. Солдаты попадали в Палатиал и набирались воспоминаний о войне, хотя их только создали. На настоящую бойню они отправлялись подготовленными, словно прошли целый боевой путь.
О Вспышке я слышала мало – эту тему энциклокуб почти не освещал, – но достаточно, чтобы понимать: чародеи и фрейлины значительной роли в войне не играют.
– Вспышка случилась в космосе, – напомнила я. – Там нет ни замков, ни дворцов.
Мальчишка закатил глаза:
– Разве это важно? Мелкие детали синдикат откорректировал в самый последний момент. При солдатах Палатиал и назывался иначе. Через портал они попадали не в сказку, а в Солнечную систему, на Золотой Час с кораблями и Малыми Мирами. Сказочный антураж добавили после войны, чтобы превратить тренажер в игрушку и снова на нем заработать. Говорят, с ним всегда были проблемы – солдаты застревали в игре, не помнили, кто они и откуда. Думаю, этот глюк синдикат исправил.
– Я тебе не верю. Последняя война была ужасна, поэтому о ней не говорят.
– «Не говорят» не значит «не зарабатывают». Видела роботов, которые спускаются со мной по трапу? Сними верхний глянцевый слой – это будут те же роботы, которых моя семья поставляла на войну.
Роботы до сих пор меня пугали. Во сне я порой неслась по извилистым зеркальным коридорам нашего дома, а одноколесное плосколицее чудище следом. Оно не отставало – какое там! – постепенно меня нагоняло. Пусть Вспышка останется в прошлом, на страницах истории. Незачем ей влиять на настоящее, незачем стучаться в окно и требовать внимания.
– Клонов сейчас нет, – заявила я. – Только мои няни.
– Рабский труд на Золотом Часе запрещен. Отец говорит, что за время перемирия ваша семейка свои фокусы не забыла. Понадобятся клоны – вмиг производство наладите. – Мальчишка еще не вышел из образа графа Мордекса и злорадно добавил: – Это довело твою мамашу до ручки, и она благополучно свихнулась. Неужели ты не в курсе?
– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – моими устами отчеканила принцесса.
– Твоя мать жива, но повредилась умом. От тебя это скрывают?
– Мама больна.
– Ты ведь никогда ее не видела? Никогда не говорила с ней напрямую?
– Я постоянно разговариваю с ней.
– Ты разговариваешь с экранами – вроде того, который поздоровался со мной, когда я сошел с шаттла. На экране не твоя мать, а образ, составленный устройством, которое наблюдает за ней с тех пор, как она была девочкой, и якобы способно смоделировать ее поведение.
– Ты просто вредничаешь.
– Не вредничаю, а хочу тебя просветить. Поэтому у вас дом такой: твоя мать постоянно требует, чтобы его ломали и отстраивали снова. Она свихнулась, думает, что ее преследуют и хотят наказать за прошлые делишки. Не веришь мне, спроси любого, кто за тобой присматривает.
– Ты изменился, – отметила я. – С тех пор как попал в Палатиал, ты больше похож на графа, чем… – Тут я наверняка назвала имя, но сейчас его не упомню.
С бельведера я наблюдала, как шаттл взлетает, поднимает шасси и уносится в красноватую дымку Золотого Часа, навстречу Малым Мирам.
Проводив гостя, я отправилась задавать нелегкие вопросы.
То, что мама больна и не в состоянии принимать гостей, даже собственную дочь, я знала всегда. Для меня это было непреложной истиной, вроде того, что я Абигейл Джентиан, Горечавка, а не девочка из другой семьи, живущей в другом конце Солнечной системы. Я разговаривала с мамой с самого раннего детства и всегда чувствовала ее любовь и гордость за меня.
«Абигейл Джентиан, Горечавка моя, ты девочка особенная. Тебя ждут великие дела».
Мама внушала, что я особенная, что чудеса Вселенной для меня одной. Другие тянутся за ними, но достать смогу я одна. Вживую я маму не видела, но считала мудрой и доброй, щедрой на любовь и нежность.
И вот мне говорят, что мама безумна и думает лишь, как бы спастись от своих мнимых преследователей или хоть на время их запутать. Если я существовала для нее, то только как точка, как ничтожная ворсинка пестрого ковра ее эгоцентризма.
С того дня все изменилось.
Я отправилась к мадам Кляйнфельтер. Она сидела за столом, вокруг которого парили графики работы слуг и клон-нянь. Когда я подошла, она перемещала блоки заданий светящимся стилусом и постукивала им по губам, обдумывая очередное масштабное изменение.
– В чем дело, Абигейл? – спросила мадам Кляйнфельтер. Она явно надеялась, что я наиграюсь с Палатиалом и устану.
– Моя мама безумна?
Мадам Кляйнфельтер закрыла графики и отложила стилус.
– Это мальчик? – спросила она, назвав его по имени или по фамилии. – Он тебе сказал?
– Так это правда?
– Ты знаешь, что твоя мама нездорова, но, как и я, ежедневно общаешься с ней через экраны. Она кажется безумной?
– Вообще-то, нет, но…
– Разве она не любит тебя и постоянно об этом не говорит?
– Говорит, но…
– Что «но», Абигейл?
– На экранах впрямь моя мама? – спросила я, памятуя о словах мальчишки. – Или образ, смоделированный устройством, которое хорошо ее знает?
