— Это донесение достойно быть в музее, — с чувством сказал Игорь Владимирович.
В избе остро пахло лекарствами: батарея пузырьков стояла на столе рядом с котелком. За печкой скрипело перо, и кто-то говорил вполголоса, с паузами: «Маслюк Игнат Тарасович... Молочков Григорий Степанович...»
— Все, — сказал Рясной и замолчал. Лицо у него стало известковым, кожа на скулах натянулась и утоньшилась, на виске чуть вздрагивала тонкая синяя жилка. Командующий посмотрел на Рясного и подумал, что командир бригады смертельно болен и умирает.
— Как ваше самочувствие, Виктор Алексеевич? — спросил он.
— Благодарю вас. Сегодня мне лучше.
— Как поясница?
— Поясница уже прошла. Мне гораздо лучше. Утром был врач. Оставил лекарства. — Рясной говорил, почти не разжимая губ, не меняя положения головы. Только синяя жилка на виске вздрагивала, опадала, потом снова вдруг вздрагивала.
Резко хлопнула входная дверь. Командующий вздрогнул и обернулся. В дверях стоял коренастый розовощекий старшина с солдатским мешком в левой руке. Старшина увидел командующего армией, глаза у него заблестели. Он отдал честь и сильным поставленным голосом попросил разрешения обратиться к полковнику. Игорь Владимирович кивнул.
— Что у тебя в мешке, Кашаров? — неожиданно спросил Рясной; синяя жилка на виске забилась сильнее.
— Товарищ полковник, разрешите доложить, привез почту. Каково будет ваше распоряжение?
— Иди, Кашаров, иди, голубчик, теперь уже не нужно, — говорил Рясной. — Положи куда-нибудь. Потом разберемся.
— Как же так, товарищ полковник? Это же письма. За три дня привез. Там для нашего капитана есть. Два года писем не получал. И вот пришло. Как же так? — Старшина был в полной растерянности и переводил глаза то на Рясного, то на Игоря Владимировича.
— Иди, голубчик, иди. Не мешай нам.
Кашаров прижал мешок к груди и осторожно, на цыпочках, забыв отдать честь, вышел из избы. Игорь Владимирович проводил его глазами.
— Войновский Юрий Сергеевич, — сказал голос за печкой. — Где похоронен — как записать?
— Войновского я уже записал. Похоронен в братской могиле на дне Елань-озера, — сказал другой голос. — Давай следующего.
Командующему вдруг захотелось выйти из этой душной избы на свежий воздух. Он повернулся к Рясному и сказал:
— Сегодня на рассвете армейские соединения прорвали фронт противника по двум сходящимся направлениям, южнее и севернее Старгорода. Ширина прорыва — до пятнадцати километров. Войска противника окружены в лесах западнее Старгорода и уничтожаются. В прорыв входят свежие части. Только что я выпустил сто семьдесят пятую.
— Поздравляю вас, — сказал Рясной чуть слышно. — Это замечательный успех.
— Теперь вы понимаете, почему я не мог дать вам подкрепления? Ваши батальоны сделали больше, чем они могли сделать. Я представляю вас к ордену.
— Они совершили невозможное, — сказал полковник Славин. — Я был там, и я не представляю, как они сумели это. То, что сделали они, еще никто не делал.
— Я знал, что они сделают это, — сказал Рясной. — Они не могли иначе, у них просто не было иного выхода.
Игорь Владимирович заставил себя подойти к Рясному, пожал его руку, неподвижно застывшую на одеяле, и вышел из избы.
Озеро лежало у ног командующего. Дорога отходила от берега, тянулась по льду, прямая, как стрела. Солдаты проложили эту дорогу, но они уже прошли и не вернутся назад, а утром свежий снег заметет следы, но следы еще будут храниться под снегом, а весной растает лед, и тогда уж ничто не напомнит о том, что здесь прошли солдаты.
Командующий достал бинокль. Дорога была пустынной и вдалеке делалась неразличимой, сливаясь с ровной ледяной поверхностью.
— Когда была отправлена радиограмма? — спросил Игорь Владимирович.
— Полтора часа назад, — ответил Славин.
— Что вы посоветуете?
— Надо ехать туда, Игорь Владимирович. И тотчас: скоро стемнеет.
— Вы правы. Радиограмма очень неясная. В ней больше эмоций, чем фактов. Следует выяснить обстановку на месте. Я пошлю Евгения.
— Игорь Владимирович, он там не был и может ошибиться. Разрешите мне. Я своими глазами...
— Но ваша рука?
— Рука в гипсе. С ней ничего не случится.
— Я восхищен вашим мужеством, полковник.
— Я служу Родине, товарищ генерал. — Славин поправил перевязь и решительно зашагал к саням.
Аэросани медленно оторвались от берега, выруливая к дороге. Длинный снежный хвост стлался за винтом. Гул моторов скоро затих, и одинокая темная точка затерялась в ледяном пространстве.
Войска армии продолжали наступление. Головной полк сто семьдесят пятой дивизии развернулся и прошел через боевые порядки первого эшелона. Солдаты бежали по глубокому снегу, работала артиллерия, самолеты штурмовали опорные пункты врага, по дорогам двигались тягачи с пушками, машины, обозы, походные кухни. Десятки радиостанций вызывали штаб командующего, сообщая, докладывая, ожидая и требуя дальнейших распоряжений, а Игорь Владимирович по-прежнему стоял на берегу.
Приоткрыв дверь сарая, старшина Кашаров тайком наблюдал за генералом. Мешок все еще был в руках старшины, Кашаров прижал мешок к животу, присел на ящик с минами. Рядом стояли два термоса с водкой.
