— Почему ты опять «вы» говоришь? — удивился Войновский.
— Как же мне говорить, товарищ лейтенант?
— Под обрывом мы были на «ты». И ты сам первый говорил...
— Ничего такого я там не говорил.
— Как же не говорил? Я хорошо помню. Про Дашу рассказывал, про дочку Зину...
— Ничего я такого не помню, что там говорил. А если и говорил что, то и помнить не стоит. Нестоящее говорил. А перед смертью врать не полагается. — Шестаков стоял, упрямо пригнув голову, и не смотрел на Войновского.
— Как хочешь, Федор Иванович. Но в таком случае я тоже буду «вы» говорить.
— Воля ваша. Мне с вами прикажете идти?
— Оставайтесь. Я пойду один. — Войновский прошел мимо Шестакова и зашагал по окопу.
Ночь была темная, тихая. Далеко в стороне, за домами, за купами садов взлетали ракеты, потом опять опускалась темь.
Капитан Шмелев крепко спал в блиндаже. Он лежал на спине, раскинув руки, и часто дышал. Ему снились рельсы, бегущие под колесами электропоезда, широкий, залитый солнцем луг, на лугу паслись коровы и бегали, взметая гривы, лошади.
Обушенко испуганно вскинул голову над столом и схватился за автомат: ему показалось, будто на улице стреляют. Обушенко обзвонил все посты, и отовсюду ему доложили, что кругом тихо. Обушенко успокоился и снова взялся за наградные.
Маслюк набил патронами запасную ленту и лег спать. Ему снилось пепелище родного дома — на всей земле у Маслюка не осталось места более родного и близкого, чем это пепелище.
Шестаков выпросил у дежурного телефониста карандаш, сел за тумбу перед пулеметом и при свете плошки, припасенной с утра, стал писать письмо на родину. Каким-то неведомым чутьем он чувствовал свою близкую гибель; ему чудилось — смерть тихо и осторожно крадется за ним, и он не знал, куда деться от нее. Это необычное состояние охватило его вечером, как только наступила тишина. Шестаков сначала не понимал, в чем дело, а потом понял и смирился и потому спешил закончить свои земные дела.
На верхней площадке колокольни сидел наблюдатель и время от времени пускал ракеты. Ветер продувал колокольню, наблюдатель прятался за колокол, где ветер был слабее, потом подходил к карнизу, пускал ракету, осматривал прибрежную линию и снова прятался за колокол.
Немецкие цепи двигались по льду, и до берега им оставалось не более двух километров. Капитан Хуммель выслал вперед дозор. Черные тени вышли, крадучись, из цепи и скрылись в темноте.
Войновский шагал по окопу. Ночная предрассветная тишина казалась ему удивительной и непонятной. Нога его ткнулась во что-то твердое. На дне окопа лежал замерзший немецкий солдат. Войновский поднял его, перевалил через бруствер. Тело с шумом покатилось под обрыв. Войновский выпустил ракету, чтобы посмотреть, куда упал немец, и зашагал дальше.
Два солдата сошлись на берегу у разбитого немецкого блиндажа.
— Похоже, что подмораживает, — сказал первый часовой.
— Ветер с озера.
— Я на льду два пальца отморозил.
— Ничего. Была бы голова цела. Ты сам-то откуда?
— Из Ленинграда. Преподавателем был.
— Скучаешь небось по ребятишкам?
— Я читал лекции в институте. Там люди взрослые. Но теперь я никого не помню.
— Ишь ты. Что же ты читал им?
— Я забыл об этом. Об этом больно вспоминать.
— А я сам костромской. У нас в селе тоже учитель был. Культурный такой, обхождение имел. Где он теперь, не знаю.
Наблюдатель сидел за колоколом, и ему очень не хотелось вылезать оттуда на ветер. Со стороны озера донеслись протяжные крики. Наблюдатель подбежал к краю площадки, пустил ракету и увидел в ее зыбком свете санный обоз на льду. Передние сани въезжали на берег, ездовой с криком подстегивал лошадей. Наблюдатель выпустил еще несколько ракет, следя, как обоз поднимается на берег, втягивается в узкий проулок, ведущий к церкви.
Передние сани подъехали к колокольне.
— Кто тут живой? Отзовись! — крикнул старшина Кашаров снизу.
— Старшина? — крикнул наблюдатель.
— Он самый. Куда ехать-то?
— Почту привез?
— Привез. Куда везти-то, спрашиваю? Где капитан?
— Езжай налево, на площадь. Там склад трофейный для тебя есть. Часовой там стоит. Скажи ему, чтобы смену прислали.
— Посвети-ка еще.
