Итак, стрела выпущена из лука. Теперь я не могу сделать вид, что ничего не происходит. Я боюсь, тишины.Преподаватель истории, студентка-коммунистка и ученик лицея приезжают навестить свою Бабушку, живущую вместе со слугой-карликом в старинном ломе у моря, в пригороде Стамбула, куда их дед был сослан много лет назад по политическим мотивам.Во втором по счету романе, "Дом тишины" (1983), знаменитый писатель, нобелевский лауреат Орхан Памук использует литературный прием, когда об одном и том же событии рассказывают несколько человек. Сюжет книги строится вокруг посещения пятью внуками своей престарелой бабушки, которая живет на популярном морском курорте. В стране царит неспокойная обстановка: в 1980-х годах Турция находилась на грани гражданской войны. Внуки дискутируют о политике, и родственные чувства подвергаются испытанию: хаос, царящий в обществе, где различные экстремистские группировки рвутся к власти, отражается на взаимоотношениях в семье.По словам самого автора, при написании романа он использовал фолкнеровский подход в раскрытии персонажей и развитии сюжета: каждая глава — это рассказ одного из пяти героев, его воспоминания или надежды на будущее, а все вместе — это потрясающая ретроспектива истории Турции конца 1970 годов, история о счастливом прошлом и тревожном, смутном будущем.Памук не зря мечтал в детстве стать художником: ему удается отдельными мазками и штрихами воссоздать историческое полотно жизни.The Sunset
— Кушать подано. Госпожа, — сказал я. — Пожалуйте к столу.
Она ничего не ответила. Застыла на месте, опираясь о трость. Я подошел, взял ее под руку, подвел к столу и усадил. Она что-то пробормотала. Я спустился на кухню, принес поднос и поставил перед ней. Она взглянула, но к еде не притронулась. Проворчав что-то, она вытянула шею. Тут я вспомнил о салфетке, достал ее и повязал ей.
— Ну, и что ты приготовил сегодня на ужин? — спросила она. — Интересно, что ты на сей раз выдумал?
— Фаршированные баклажаны, — ответил я. — Вы же просили вчера.
— С обеда остались?
Я пододвинул ей тарелку. Она взяла вилку и, ворча, поковыряла баклажаны. Некоторое время рассматривала их, а потом стала есть.
— Госпожа, ешьте салат, — сказал я и вышел.
Тоже взял себе баклажан, сел и начал есть.
Вскоре раздалось:
— Соль! Реджеп, где соль?
Я встал, пошел к ней, поглядел на стол — солонка рядом с ней.
— Вот же ваша соль!
— Только что ее тут не было, — сказала она. — Почему ты выходишь, когда я ем?
Я не ответил.
— Они разве завтра не приедут?
— Приедут, Госпожа, приедут! — сказал я. — Не рассыпьте соль!
— Отстань! Оки приедут?
— Завтра днем, — сказал я. — Они же звонили…
— Что у тебя еще есть?
Я унес остатки баклажана, красиво разложил на чистой тарелке фасоль и принес обратно. Она снова стала брезгливо ковыряться в тарелке, и тогда я опять вышел — я тоже обедаю. Через некоторое время она позвала меня, — на этот раз нужен был перец, но я сделал вид, что не слышу. Потом она крикнула, чтобы я принес фрукты; я пошел и пододвинул к ней миску с фруктами. Ее костлявая, тонкая рука медленно бродила по персикам, словно усталый паук, потом наконец остановилась.
— Они все порченые! Где ты их нашел, на земле собирал?
— Они не порченые, Госпожа! — ответил я. — А спелые. Это самые лучшие персики. Купил в овощном. Вы же знаете — здесь не осталось персиковых деревьев…
Она, сделав вид, что не услышала меня, выбрала персик. Я вышел из комнаты и уже доедал фасоль, как вдруг раздалось:
— Развяжи! Реджеп, где ты, развяжи мне салфетку!
Я вскочил, побежал к ней и, потянувшись вверх, чтобы развязать ей салфетку, увидел, что она съела половину персиков.
— Дам-ка я вам лучше абрикосов, Госпожа, — сказал я. — А то потом скажете, что проголодались, и опять разбудите меня ночью.
— Спасибо, — сказала она. — Я, слава богу, еще не дошла до того, чтобы есть эту падалицу. Развязывай салфетку!
Я снял с нее салфетку, а когда стал вытирать ей рот, она сморщилась и закатила глаза, будто молилась. Потом встала.
— Отведи меня наверх!
Она оперлась на меня, и мы прошли несколько ступеней, но на девятой все же остановились передохнуть.
— Ты приготовил им комнаты? — спросила она, переводя дыхание.
— Приготовил.
— Ну хорошо, давай дальше, — сказала она и еще сильнее оперлась на меня.
Мы опять стали подниматься, и когда добрались до последней ступеньки, она, проговорив: «Слава богу, девятнадцатая!», вошла в свою комнату.
— Зажгите свет! — сказал я. — Я иду в кино.
— Надо же, в кино он идет! — отозвалась она. — Взрослый человек. Смотри, допоздна не задерживайся.
— Не задержусь.
Я спустился на кухню, доел свою фасоль, помыл посуду, снял передник; галстук на мне, пиджак взял, кошелек с собой. Я вышел на улицу.
С моря дует прохладный ветер, такой приятный; он шелестит листьями смоковниц. Я закрыл калитку и зашагал к пляжу: когда забор нашего двора кончился, начались мостовая и стены новых бетонных домов. На балконах в маленьких тесных садиках сидят люди, включили свои телевизоры, смотрят и слушают новости. На решетках мангалов жарится мясо, поднимается ароматный дым. У мангалов стоят женщины. Никто меня не видит. Семьи, жизни. Так интересно… Когда приходит зима, абсолютно все уезжают, и тогда на пустых улицах я слышу звук собственных шагов, и мне становится жутко… Холодно, я надел пиджак, свернул на боковую улицу.
Как странно думать, что все одновременно сидят за ужином и смотрят телевизор! Я бреду по переулкам. В конце одного из них, заканчивавшегося на маленькой площади, остановилась машина, из нее вышел только что приехавший из Стамбула и усталый на вид отец семейства с сумкой в руках и вошел в дом. Он так беспокоимся, словно опаздывал на званый ужин с просмотром вечерних теленовостей. Я опять вернулся на набережную и услышал там голос Измаила:
— Национальная лотерея! До розыгрыша шесть дней!