Однако Байрот не стал произносить ответных слов, как того требовал ритуал.
— Негоже, брат, выставлять наружу свою ущемленную гордость, — с упреком произнес он. — Когда мы вернемся, Далисса станет моей женой. Ударяя по ней, ты ударяешь и по мне.
Ни один мускул не дрогнул на лице Карсы.
— Знай, Байрот: я наношу удары там, где считаю нужным, — отрешенно, как истинный воитель, ответил он. — Утрата мужества подобна заразной болезни. Похоже, благословение Далиссы обернулось для тебя проклятием. У тебя появились сомнения? Давай разрешим их сейчас, пока мы еще не выступили в поход.
Байрот медленно подался вперед.
— То, что меня заботит, Карса Орлонг, не помешает мне сражаться.
— Рад это слышать, Байрот Гилд. Звездное колесо уже двинулось по небу. Пора и нам выезжать.
Байрот нахмурился. Похоже, он сказал не все, что намеревался, однако продолжать не стал. Он улыбнулся и сразу стал прежним Байротом. Взглянув на Далиссу и кивнув, будто подтверждая нечто, известное только им обоим, он произнес традиционные слова ритуала:
— Звездное колесо указывает нам путь. Веди же нас, воитель, к славе.
— Веди же нас, воитель, к славе, — подхватил Делюм, до этого не раскрывавший рта.
Карса ехал впереди. Их путь к славе пролегал мимо родного селения. Старейшины племени были против этого похода, а потому никто из соплеменников не вышел проводить троих воинов. Карса не сомневался: сородичи все равно слышат сейчас отчетливый цокот копыт. Когда-нибудь они еще пожалеют, что послушались старейшин и пропустили сей незабываемый миг. Юноша бы дорого дал, если бы сейчас их отъезд видела не только Далисса. Увы, даже Палик не появился.
«И все равно я чувствую, что за нами наблюдают. Возможно, это Семеро богов. Или один только Уригал, едущий на звездном колесе по небу и внимательно глядящий вниз. Слушай меня, Уригал! Я, Карса Орлонг, убью во славу тебя тысячу детей! Тысячу их душ я брошу к твоим стопам!»
Где-то заскулил пес, ворочаясь в беспокойном сне.
Карса и не подозревал, чье присутствие он ощутил на самом деле. На северном склоне долины, у самой кромки леса, двадцать три пары глаз молча следили за движущимися всадниками. Призрачные фигуры, застывшие среди широколиственных деревьев, сливались с ночной темнотой. Всадники уже скрылись за изгибом тропы, ведущей на восток, а эти странные провожающие по-прежнему глядели им вслед.
Существа эти родились уридами и были принесены соплеменниками в жертву. Те, кто провожал сейчас Карсу, Байрота и Делюма, приходились им родными братьями и сестрами. Когда каждому из детей шел четвертый месяц, матери пожертвовали их Ликам-на-Скале. Под вечер младенцев приносили на поляну и оставляли перед скалой. К утру следующего дня они исчезали. Уходили к новой матери.
Да, они становились детьми Сибаллы и оставались таковыми до сих пор. Сибалла Безродная — единственная, у кого не было собственного клана. И тогда богиня создала свое, тайное племя, собрав туда ребятишек из остальных шести. От приемной матери они узнали о живущих неподалеку сородичах, с которыми их связывали кровные узы. Однако у детей Сибаллы было особое предназначение.
Богиня называла свое тайное племя Обретенными, и сами они тоже именовали так друг друга. Соплеменникам и в голову не приходило, что принесенные в жертву дети не погибли, а находятся рядом с ними. Впрочем, кое-кто, возможно, об этом и догадывался. Например, Синиг, отец Карсы, относившийся к поминальным столбам с безразличием, если не сказать с пренебрежением. Пока дело не шло дальше догадок и предположений и пока смертные держали это при себе, они не представляли для Семерых богов особой опасности. В иных случаях — как это было, например, с матерью Карсы — приходилось вмешиваться и действовать весьма решительно.
Разумом двадцать три Обретенных понимали, что провожают в поход своих родных братьев, однако сердцем они этого не чувствовали. Впрочем, последнее обстоятельство совершенно их не тревожило.
— Из троих вернется только один, — сказал старший брат Байрота.
— И мы это увидим, — пожав плечами, отозвалась сестра-близнец Делюма.
— Должны увидеть.
У всех Обретенных был общий телесный изъян — отметина Сибаллы. Их лица были обезображены шрамом, тянущимся от левого виска до нижней челюсти. Шрам уродовал не только кожу, но и мышцы, отчего с левой половины их лиц не сходила вечная презрительная гримаса. Он же влиял и на особенности голосов, делая их одинаково бесстрастными. А может, шрам был тут ни при чем: просто дети Сибаллы подражали интонациям своей матери.
Равнодушие, с каким были произнесены слова надежды, превратило их в ложь. Почувствовав это, Обретенные умолкли.
«Из троих вернется только один», — мысленно повторяли они.
Быть может, вернется.
Отец Синига вошел в хижину, где его сын стоял возле очага, помешивая варившуюся там похлебку. Синиг услышал знакомое шарканье старческих ног, сопровождаемое стуком палки.
— Так ты благословил своего сына? — резко, словно бы даже с упреком, поинтересовался Палик.
— Я отдал ему Бурана, — ответил Синиг.
