– Ишь ты, Мэри Мэтчу-елл! Кто кого уел, это мы еще посмотрим. Не волнуйся, Салли, дорогая, я с ней рассчитаюсь. Ха! Говорю же – не хнычь, дитя.
И Магнолия крепко обняла ее, и потрясла за плечи, и поцеловала раз по пять в каждую щеку, потом весело рассмеялась, пожурила Салли Наттер и снова ее расцеловала.
Через час с небольшим от добросердечной Магнолии пришла короткая billet[45]; Магнолия, желавшая ободрить бедную маленькую Салли Наттер, клялась, что не примет никаких извинений, если та не явится пить чай и играть в карты. «А сейчас ты ахнешь, – говорилось далее в письме, – новость такая, что только держись». Тут бедная Салли почувствовала себя совсем плохо, но продолжала читать: «Доктор Стерк, который вчера ездил в город, такой важный, что, будьте-нате, в карете миссис Страффорд расплывался до ушей и был сама любезность, а сейчас сплошное месиво! Он только что вернулся – раскроенный по кусочкам, врастяжку и без понятия, – вот и смотри. Подумай, что пережила бедная миссис Стерк, когда его увидела; тебе нужно бы радоваться, что Чарльз Наттер не в Мясницком лесу, ни дать ни взять колода, и явится не как Стерк, а на своих двоих. Он жив-здоров – в этом я нисколько не сомневаюсь – и призовет Мэри Мэтчуелл к суду, чтобы ее упекли в каталажку и палач ее публично выпорол». Это взволнованное послание породило в голове миссис Наттер неопределенные, но страшные образы – что-то вроде нездорового бессвязного сновидения; она поняла только одно: со Стерком произошло какое-то из ряда вон выходящее несчастье.
В девять вечера взмыленные лошади примчали к парадной двери Стерка карету с великим доктором Пеллом, и лакей забарабанил так громко, что поднял бы на ноги и мертвого; дело хозяйское, полагал он, если не любят шума, пусть обивают войлоком дверной молоток. В сопровождении горничной, которая из почтительного страха не решалась говорить в полный голос, доктор широкими шагами двинулся наверх, в комнату Стерка; он не вынимал рук из муфты и, как было принято у медиков в те дни, не задавал вопросов и не медлил перед дверьми, ибо время свое ценил на вес золота. Невозмутимо мрачный, он взлетел по лестнице прямиком к постели пациента, вызывая среди тех, кто оставался за его спиной, а равно и тех, кто ждал наверху, испуг и легкую суматоху.
Спустя мгновение горничная побежала вниз по улице к Тулу; он сидел дома приодетый, ожидая, что великий человек вызовет его на консультацию (это Тул любил). И, нахмурив брови и вскинув подбородок, Тул зашагал по тротуару в большой спешке, ибо знал, что временем, а также расположением духа оракула следует дорожить.
А в клубе прислужник Ларри поставил пинту подогретого кларета у локтя старого Артура Слоу и, торжественно кивнув, шепнул что-то ему на ухо.
– Хо!.. Клянусь Юпитером, джентльмены, прибыл доктор… доктор Пелл. Его карета стоит у дверей Стерков, говорит Ларри, и скоро мы узнаем, как у Стерка дела.
И майор О’Нейл, произнеся: «Хей! Хо-хо!» – встал и направился к выходу, а за ним, с пивной кружкой в руке, старый Слоу. У дверей гостиницы майор остановился и принялся рассматривать освещенный факелом экипаж, который находился неподалеку, под ветвями старого деревенского вяза; время от времени майор затягивался – чтобы не потухла трубка – и обменивался словом-другим со своим спутником. Последний также не сводил своих выцветших голубых глазок с кареты, свободную руку держал в кармане панталон, то и дело подносил к губам горячее бодрящее питье и охотно соглашался со всеми предположениями, которые высказывал майор.
– Шесть очков! Проклятье! – вскричал Клафф (счастлив сообщить, что здоровье его от вчерашнего купанья не пострадало). – Снова всухую, ставлю полсотни.
– Тул, полагаю, заглянет и сообщит, как там бедняга Стерк, – проговорил Паддок, метая кости.
