Кузнечик влез наверх и осторожно присел рядом. Перевел дыхание, осмотрелся. Они были на самой верхушке Дома. Выше крыши. Отсюда была видна Наружность — розово-цветная, отмытая дождями, готовая к лету. Пустырь, обнесенный забором, круглые верхушки деревьев, лабиринты обрушенных стен — место, где, к ужасу их родителей, любили играть наружные дети. В развалинах мелькали яркие пятна их дождевиков. По улице ехал мальчик на велосипеде. Кузнечик посмотрел назад. С той стороны улица была шире, и вдали можно было разглядеть автобусную остановку — ту самую, с которой привела его мать в день, когда он впервые вошел в Дом.
— Меня убьют, если узнают, куда я тебя затащил, — сказал Волк. — Но это хорошее место. Тебе тут нравится?
— Не знаю, — честно ответил Кузнечик. — Надо подумать. — Он опять посмотрел вниз. — Наверное, это очень «думальное» место. Только непонятно, хорошие вещи тут думаются или не очень.
— А ты расскажи, о чем думаешь, — предложил Волк. — А я скажу, хорошо это или плохо.
Кузнечик следил за автобусом, пока тот не скрылся из виду. Потом посмотрел на Волка.
— Ты только не смейся. Там, где мы жили раньше — я, мама и бабушка, — рядом с домом был парк. С одной стороны. А с другой — большой магазин, а если пройти подальше — детская площадка. В магазине продавали зеркала. И еще много разного. И посреди всего этого стоял наш дом. На этой улице рядом с парком и магазином с зеркалами. Понимаешь?
Волк покачал головой:
— Пока нет.
— Когда я вспоминаю тот наш дом, я вспоминаю и все это. Где он стоит, и что там вокруг. Понимаешь?
— Уже да, — Волк потер ухо. — Здесь этого нет?
— Совсем нет. Слишком нет. Как будто все это, — Кузнечик кивнул на улицы, — кем-то нарисовано. Картинка.
Волк посмотрел вниз.
— И если выйти, — продолжил он задумчиво, — то можно проделать в этой картинке дыру. Бумага порвется и будет дырка. А за ней что?
— Не знаю, — признался Кузнечик. — Я как раз об этом и думал.
— Никто не знает, — сказал Волк. — И не узнает, пока не выйдет. Лучше и не думать.
— Значит, это место плохое для думанья. Если о чем-то лучше не думать, а думается только про это. А как у тебя?
— У меня по-другому, — Волк подтянул ноги и положил локти на колени. — Я люблю крышу. Это и Дом, и не Дом. Как остров посреди моря. Как корабль. Как край земли. Как будто отсюда можно грохнуться в космос — и падать, падать, но никогда не упасть. Раньше я здесь играл сам с собой во все это — в море, в небо...
— А сейчас?
— А сейчас не играю. Давно сюда не приходил.
Прямоугольник крыши блестел осколками стекла, как рассыпанными алмазами. Они сверкали и искрились на солнце. На коричневых от дождей газетах лежали пустые бутылки. И сиденья от стульев, давно потерявшие цвет.
— Кто все это оставил? — спросил Кузнечик.
— Старшие, наверное. Не я один знаю это место. Сюда многие ходят. Здесь хорошо, когда дождь и ветер. Совсем по-другому, чем сейчас. Корабль в бурю. Можно бегать и скакать под дождем, и точно знаешь, что никто на тебя не смотрит из окон. Главное — не увлечься и не съехать на покатую часть.
Кузнечик представил Волка бегающим по скользкой мокрой крыше под дождем и поежился.
Волк засмеялся:
— Ты просто не пробовал. Вот, гляди...
Он встал, покачнувшись, выпрямился и, запрокинув голову, крикнул в небесную синь:
— А-а! О-о! У-ху!
Небо проглотило его крик. Кузнечик смотрел, широко раскрыв глаза.
— Не бойся. Давай.
Волк помог ему подняться, и они закричали вместе. Неуверенный крик Кузнечика небо съело мгновенно. Он крикнул громче, потом еще громче. И вдруг понял, как это здорово — кричать в небеса. Лучше этого ничего быть не может.
Он кричал и кричал, зажмурившись от восторга, пока не охрип. Они с Волком одновременно сели на нагретую жесть чердачной крыши и посмотрели друг на друга сумасшедшими глазами. Стрижи пронеслись над ними черными ножницами. Ветер подул в разгоряченные лица. Было очень тихо и звенело в ушах. «Я какой-то пустой, — подумал Кузнечик. — Как будто все, что было во мне, улетело. Остался один я, пустой, и мне хорошо». Волк схватил его за свитер:
— Эй, осторожно. Не свались. Ты как пьяный.
— Мне хорошо, — пробормотал Кузнечик. — Мне здорово.
Небо делили провода антенн. На них качались комочки воробьев. Ветер ворошил волосы. На носу у Волка еле заметно проступали веснушки. «Пахнет летом», — вдруг понял Кузнечик. Уже по-настоящему.
В спальне копались в коробке с фотографиями.
— Скорее! — крикнул им Горбач. — Глядите, чего притащили Максо-Рексы!
Они подошли и посмотрели.
Это были фотографии старших. Сделанные не в Доме. Сиамец ткнул в одну из карточек.
— Вот эти воротца, помните, слетели с петель? Оттого что на них Колбаса раскачивалась.
— А вот моя голова! — показал второй Сиамец на расплывчатое пятно в углу другого снимка.
— А вон наше окно виднеется!
Они толкались, жадно выискивая хоть что-то знакомое там, где основное место занимали старшие. И находили. За спинами, за плечами, отдельными кусочками, тут и там. И эти кусочки они пытались связать в одно целое.
