— У тебя случайно нет бомбы? — спрашиваю я Шакала.
Он оживляется.
— Случайно, прямо сейчас, нет. Но ты только скажи. Соорудить маленькую бомбочку — минутное дело! Тебе правда нужно?
— Нет. Это была шутка.
— Смотри, — вздыхает Табаки. — Если надо, я справлюсь в кратчайшие сроки.
Отрываюсь от окна и иду к кровати, с ощущением, что успел отрастить жабры. Курильщик смотрит так, словно ему хочется подстелить под меня клеенку, которой у него, к сожалению, нет. Табаки включает кофеварку.
Не успевает вода закипеть, как появляется усталый Лэри. Он явно хочет поделиться с нами подробностями своей победы над рюкзаком, но из прихожей доносится звук падения чего-то тяжелого, и мы понимаем, что рюкзак опять рухнул.
Лэри зажмуривается, мы с Табаки деликатно молчим, чтобы окончательно его не расстроить. Курильщик собирается сказать что-нибудь, по его мнению, утешительное, и тут кто-то начинает барабанить в коридорную дверь. Судя по всему, кувалдой.
— Это еще что? — изумляется Шакал. — Свои так не стучат!
Гость, не дожидаясь приглашения, вваливается в прихожую и, чуть не убившись по пути об рюкзак Лэри, воздвигается на пороге. Заурядный Ящик в черном халате. Обведя нас мутным взглядом, спрашивает:
— И который из вас тут Кузнечик?
Табаки роняет гармошку. Лэри таращится так, что косоглазие полностью сглаживается.
Ящик вздыхает.
— В соседней комнате сказали здесь спросить. Так который?
— Ну, допустим, я. А в чем дело?
Перехватываю недоумевающий взгляд Курильщика, который понятия не имеет о наших старых кличках и не понимает, с чего мне вдруг вздумалось морочить Ящика.
— Пошли. Там узнаешь.
Не дожидаясь ответа, Ящик удаляется, даже не посмотрев, иду ли я следом. Я, конечно, иду.
Несколько мокрых Птиц в мокрых колясках, размахивая полотенцами, раскатывают по Перекрестку. Возможно, это танец. При виде нас с Ящиком веселье резко стихает. В сопровождении Ящиков обычно отправляются в Клетку, поэтому я ловлю сочувственные взгляды, а кто-то даже успевает накинуть мне на плечи сырое полотенце.
— Дали бы хоть переодеться человеку! — кричит Ангел.
Ящик оборачивается.
— Псих на психе, — бормочет он. — Вроде увечные да больные, а как промокнуть или там в грязи поваляться, так всегда с превеликим удовольствием...
— В снегу, — машинально поправляю я.
— Ладно, в снегу, — соглашается Ящик. — Какая разница?
Мы спускаемся на первый этаж и останавливаемся возле приемной.
— Вечно заявятся в неположенные часы, — ворчит Ящик. — Говори не говори... раз уж приехали, так подавайте им, это... кузнечиков. Или еще кого. А что время обеденное, на это им наплевать. А мы ведь тоже люди...
Я молчу. В голове каша. Там зовут на помощь, ставят фургоны в круг, отдают швартовы и велят отстреливаться до последнего патрона. Неужели Шакал постоянно живет в таком паническом ожидании? Неужели нас, чуть что, выкрикивающих пугающие инструкции, теперь будет двое?
— Шевелись, — бросает мне Ящик. — Чего застрял?
Я, внезапно ослабев, прислоняюсь к стене возле двери приемной.
— Меня там кто-то ждет?
Квадратная рожа Ящика, кое-как отскобленная от щетины, но все равно синеватая, выражает только скуку.
— Ясное дело, ждет. Братишка твой. Просил сразу не говорить, пусть, мол, будет ему — тебе, то есть — сюрприз. Хорош сюрприз получился, вон как тебя перекосило!
— Братишка, говорите? — тупо уточняю я.
Ящик смотрит на меня, как на полоумного, и открывает дверь. Я вхожу и роняю на пороге одолженное полотенце.
Он сидит в коляске у низкого журнального столика. Беловолосый, белокожий как гейша альбинос. Вертит в руках черные очки и смотрит на меня.
Я понимаю, кто это, но поверить своим глазам не могу.
Седой был намного старше, он был почти стариком, а я вижу перед собой ровесника. Этот Седой мог бы жить в Гнезде или носить ошейник, мог разъезжать по Дому, празднуя приход дождя, никто не заметил бы разницы между нами, и все-таки это тот самый Седой — колдун и шаман моего детства. Это он, потому что никем другим это существо быть не может. Это его руки, глаза и лицо, вот только я с последней нашей встречи прожил целую жизнь, а он не изменился, словно время Наружности его не коснулось.
Он смотрит на меня снизу вверх из коляски, я смотрю сверху вниз, с высоты своего роста, и проходит целая вечность, прежде чем мы дружно переводим дыхание. Мы умеем смотреть. Правда, в моем случае это умение едва меня не подводит. Потому что я вижу двух разных людей там, где на самом деле один.
Два этих образа, свой и чужак, не сливаются воедино, мешая мне разобраться в собственных эмоциях и понять, как себя с ним вести. Еще мешает то, что уже давно, а может, и вообще никогда, меня не разглядывали с такой жадностью. Взгляд Седого ссасывает с меня пылинки, выворачивает наизнанку одежду, изучает содержимое моих карманов и чуть ли не строение скелета. Я тоже умею так, он сам меня учил, и все же, как выяснилось, мне до него далеко.
Позади раздается восхищенное сопение.
— Ну и семейка, — выдыхает Ящик, прежде чем скрыться за дверью. — Это ж умудриться надо!
Интересно, что он имел в виду?