— Смотри, — сказал Руслан, — как много военных…
И вправду, по дорожкам парка, по берегу Москвы-реки, повсюду шли военные. Все больше уже пожилые, в мундирах, с орденами или пестрыми орденскими планками на груди.
Вика вспомнила:
— Так сегодня же второе мая, день встречи фронтовиков.
— Ну, конечно же, — сказал Руслан. — Совсем из головы вон. Однако что за память у девочки!
Никогда не упустит возможности похвалить Вику, хотя я постоянно спорю с ним, доказываю, что хвалить в глаза непедагогично, следует хвалить только за глаза, а он уверяет, что хвалить в глаза умнее и рациональнее, тогда человек, которого хвалят, будет стремиться стать еще лучше.
— Вот это да, — сказала Вика. — Какая смешная тетка!
Мимо проходила бравого вида седоволосая, коротко стриженная женщина в солдатской гимнастерке. На мощной груди ее звенели медали, она шла медленно, поминутно спрашивая встречных военных:
— Кто из шестого кавалерийского корпуса? Есть такие?
— Неужели эта старуха была кавалеристом? — удивилась Вика.
— А почему бы и нет? — ответил Руслан. — Не всегда же она была старой. Помнишь, я тебе недавно рассказывал про кавалериста-девицу? Так вот, она умерла в глубокой старости.
Руслан очень начитан, кроме того, у него превосходная память. О чем бы Вика ни спросила его, он все всегда знает, на все имеет ответ.
Порой мне сдается, что он, может быть, чего-то не знает, но все равно ответит, чтобы оставаться для Вики авторитетом решительно во всех областях.
— Пойдем за нею, па, — предложила Вика. — Вдруг она встретит своих однополчан…
— Пойдем, — сказал Руслан. Он ни в чем никогда не откажет Вике. Впрочем, она, превосходно сознавая это, редко пользуется своим преимуществом.
По натуре Вика человек справедливый.
— Идите, — сказала я. — А мне хочется посидеть немного на лавочке…
— Хорошо, — согласилась Вика. — Мы вернемся за тобою…
— Не пройдет и тридцати минут, — добавил Руслан.
Я подняла лицо к солнцу. Солнечные лучи светили прямехонько в глаза, еще ненавязчиво ласковые, совсем нежаркие.
Я поискала глазами скамейку, сейчас бы усесться поудобнее, расслабиться под солнечными лучами, ни о чем не думать…
Вдали, под деревьями, виднелась скамейка, к счастью, пустая. Я поспешила к ней, но не тут-то было. Откуда ни возьмись, вынырнула стайка шумливых девочек-старшеклассниц, мгновенно впритык уселись друг возле дружки.
«Ладно, — решила я. — Поищу другую скамейку…»
Я свернула в боковую аллею. И тут неожиданно увидела Юру. Он шел навстречу мне. Нет, я не ошиблась, еще издали я узнала его широкие, чуть согнутые плечи, быструю, даже спустя годы, как бы летящую походку.
Рядом с ним шла молодая девушка, я хорошо разглядела ее, этакая кудряшка-милашка; все в ней было круглым — круглые локончики, круглые розовые щеки, круглые глаза, восторженно глядевшие на Юру.
В руках Юра держал шест, на шесте белел квадратный лист картона, на котором было написано синим фломастером:
«Откликнитесь, боевые друзья Героя Советского Союза Сергея Астафьевича Чепракова!»
Сергей Астафьевич Чепраков… Почему мне знакомы, хорошо знакомы эти три слова? Да это же Юрин отец, скромный сотрудник московского арбитража, тихо отошедший в мир иной в тот самый год, когда родилась Вика.
Я уже смутно помнила его, нам не приходилось часто встречаться, обычно когда мы приходили к Юриным родителям, Сергей Астафьевич не показывался, сидел в своей каморке; моя свекровь выделила ему маленький закуток, чтобы, как она выражалась, не наступать друг другу на пятки. Порой он выходил в большую комнату, здоровался и безмолвно сидел за столом до тех пор, пока свекровь, обладавшая властным, непререкаемым характером, не говорила ему:
— А теперь, друг мой, не пора ли тебе на боковую?
Он вставал из-за стола, говорил всегда одинаково:
— Общий привет.
И шел к себе.
Однажды Юра сказал о своем отце:
— Поразительный человек, о нем не вспомнят, когда он рядом, и тут же забывают, когда его нет…
Злые, беспощадные слова.
Вот такой он был, Юрин отец, и я знала совершенно точно: он никогда не был Героем Советского Союза. И ни одного дня не воевал на фронте: он числился белобилетником по причине, как выражалась все та же свекровь, благоприобретенного плоскостопия и врожденной трусливости.
Хотя она открыто презирала своего мужа, но искренне, я уверена, без малейшего притворства оплакивала его смерть.
— Какой-никакой, — сказала она тогда мне, — а все-таки кто-то дышит рядом…
Юра еще не успел увидеть меня, а я сумела разглядеть его лицо, раздавшееся с годами, ставшие мясистыми щеки, морщины на лбу, поредевшие и поседевшие волосы, некогда прекрасного пепельного цвета.
Глаза Юры сперва бездумно, рассеянно скользнули мимо, потом снова вернулись ко мне и вдруг блеснули на миг. Узнал.
Я кивнула ему. Он молча смотрел на меня и, может быть, решал, что делать, не узнать, пройти мимо или все же остановиться?
Казалось, мне ясно виделась та внутренняя борьба, которая происходила в нем.
Интересно, подумала я, что победит? Какое желание одержит верх?
Он подошел ко мне, протянул руку.
