Исподлобья, зорко глянула на милиционера.
— До милиции не дойду, так и знай…
Милиционер взял ее под руку.
— Да что там милиция, — участливо произнес он, — может, в больницу поедем?
— Нет, — слабым голосом сказала она, — домой меня отведи, я тут рядом живу…
Он послушался, привел ее домой, сам открыл дверь, снял с нее пальто, стянул с ног валенки и уложил на кровать.
— Как же так можно, мамаша? — с укоризной спросил милиционер, глядя на ее скорбное лицо. — Здоровье у вас плохое, а вы себя еще на морозе надрываете…
Пастухова только охала в ответ и заводила глаза, делая вид, что засыпает. Милиционер постоял возле нее еще немного и ушел.
А Пастухова, переждав с десяток минут, вскочила с постели, проворно оделась и побежала обратно, на улицу.
Продавщица, очевидно, все еще никак не могла успокоиться, стояла на том же месте, оживленно переговариваясь с соседом, продавцом кислой капусты.
Завидев Пастухову, она неожиданно замолчала, как бы не веря своим глазам.
— Ладно, — миролюбиво произнесла Пастухова, близко подойдя к ней, — поспорили, и довольно.
— Поспорили?! — продавщица обернулась к соседу. — Это называется «поспорили», она меня всю как есть обгавкала…
— Хватит, — уже в сердцах сказала Пастухова. — Я к тебе по делу. Ты что, и вправду на Шаболовке живешь?
— А тебе что? — огрызнулась продавщица.
— Значит, надо. Говори, на Шаболовке?
— Ну, на Шаболовке. Ну и что?
— А работать сюда ездишь?
— Нет, в Большой театр, у правой колонны, третья слева…
— Я тебя дело спрашиваю, — сказала Пастухова, чувствуя, что еще немного — и она снова взорвется. — Говори, здесь работаешь?
— Ну, здесь, разве не видишь?
— А поближе к дому не могла устроиться?
— Значит, не могла.
— А на Шаболовке у тебя квартера или комната?
— Нет, вы только подумайте, — сказала продавщица, глядя на продавца капусты. — Тоже мне отдел кадров, целую анкету ей заполняй!
— Я дело спрашиваю, — все еще спокойно повторила Пастухова.
Продавщица хотела было высказать ей в лицо все то, что она о ней думала, но вместо того ответила:
— Комната, двенадцать метров.
— А дом номер какой?
— Пятнадцать.
— Пятнадцать?
— Да, пятнадцать. А что, разве знаешь?
Как не знать, если в доме девять, по соседству, Пастухова родилась и прожила долгие годы. Ей даже сразу, словно только вчера его видела, вспомнился дом пятнадцать, не больно казистый с виду, но старинной, прочной кладки, стены никак не меньше, чем метра полтора-два, двор с железными воротами.
Она посмотрела на пылавшее от мороза и гнева лицо продавщицы, спросила:
— Меняться хочешь?
— Как меняться?
— А так, комнатами. У меня комната неплохая, побольше твоей, и рядом тебе будет, я ведь здесь неподалеку живу…
Продавщица покосилась на нее, сомневаясь, в своем ли уме старуха. Но Пастухова сохраняла серьезность, ни одна смешинка не блеснула в строгих ее глазах.
А тут еще вмешался продавец капусты.
— О чем думаешь? — спросил он. — Если поменяешься, через весь город мотаться не будешь…
— Я, в общем, согласна, — сказала продавщица. — Почему бы и нет? Ну, а тебе-то зачем меняться?
— А уж это мое дело, — важно ответила Пастухова. — Тебя как зовут-то? Машей? А меня Полина Саввишна. Будем знакомы.
— Уже познакомились, — засмеялась Маша. Она обладала неподдельным чувством юмора, который не раз помогал переносить тяготы ее вовсе не легкой жизни.
Так и случилось, что на следующий же день Пастухова отправилась смотреть комнату продавщицы Маши, на свою родную Шаболовку.
А еще спустя неделю они уже начали совместную работу: добывать нужные документы для взаимного обмена жилплощади.
Может быть, не живи Маша на Шаболовке, Пастухова не согласилась бы с нею меняться, потому что комната в доме пятнадцать ничем особо завидным не отличалась, самая обычная, двенадцать метров без малого, квартира тоже населенная, и отопление печное.
Но тайное желание давно уже владело Пастуховой — перебраться на Шаболовку, улицу своей юности, дожить там остаток лет. И вдруг вот так вот нежданно-негаданно этому ее желанию суждено было сбыться.
И она уже благословляла в душе все вместе — очередь за яичками, которые так скоро кончились, дерзкую продавщицу Машу и свой крутой нрав, не дающий никому спуска.
На этот раз она не изменила своего решения и день в день, как и было договорено, переехала на Шаболовку, в дом номер пятнадцать, а продавщица Маша, с двумя детьми, пяти и семи лет, соответственно, переехала к ней.
Жильцы новой квартиры, по словам Маши, были все люди положительные, солидные, кроме разве Платона Петровича, мозолиста из Центральных бань.
Маша честно призналась, что Платон Петрович, случается, зашибает втихаря, никого не беспокоя, так что ни разу ни в одном вытрезвителе даже не побывал.
— Втихаря, это другое дело, — сказала Пастухова. — Со всяким бывает…
Маша не солгала. Новые соседи, в общем-то, оказались людьми вежливыми, спокойными. Правда, с Платоном Петровичем на первых же порах у Пастуховой произошло столкновение: небольшое, негромкое, но все-таки…
Пастухова поставила на кухне свой стол, накрыла его клеенкой, расставила на полочке, над столом, свои кастрюли и сковородки.
