– Вот видите, – протянул Брюханов, почесав в затылке. – Кстати, знаете, что мне вчера сказал наш сосед Ваня, который сейчас там поёт? – Он показал отогнутым большим пальцем на стену. – Как же так, говорит, Всеволод Филиппович, машина играет с человеком в шахматы? Человек – это мясо, а машина как-никак железо. Оригинальный парень.
– Да, – сказал неопределённо Неделя. – Ну, а ваши успехи?
– У меня, скажу вам честно, уважаемый Александр Христофорович, ничего не получается, – сокрушённо признался Брюханов, – Все инструктора со мной извелись: и Тонис, и Зинур, и Юра Яшин. Я никак не могу взять в толк, как это можно отворачивать тело от склона, в то время как всё моё существо всеми фибрами стремится повернуться в прямо противоположную сторону. Видно, уж поздно переучиваться. Я всё больше по старинке – плугом скребусь. Зато, я вам скажу, уважаемый Александр Христофорович, по целине лучшего способа, чем плуг, нет. Я ещё и «телемарк» не забыл. Помните, такой стиль был в давние теперь уж годы?
– Помню-помню, как же, как же. Ботинки тогда ещё были смешные. Назывались «пьексы». И лыжи с шишечками на носках. Длинные такие, метра по два с половиной.
– Вот именно! – чему-то обрадовался Брюханов. – Жутко длинные и с горбинкой посерёдке вдоль, гик
– Главное, не сломать ноги. А язык без костей.
– Это верно, – согласился Брюханов. – Да, откровенно говоря, пора и честь знать. Молодёжь уж пусть себе вперёд и в дамки. Она нынче боевая. Здесь уж энтузиазма вы у неё не отберёте. А мы уж как-нибудь.
– Нынешняя молодёжь меня угнетает! – вдруг окрысился Неделя. – Своей невежественностью. И невоспитанностью. Когда я иногда хвалю молодых людей, то я, признаюсь вам, притворяюсь. Зачем я это делаю – не знаю. И себя корю. Невероятная безграмотность! Возьмите хотя бы этого вашего режиссёра из соседней палаты №6. Пустое место. Абсолютный вакуум. Что они знают? Что их волнует? Я не знаю. Их понять мне не дано. Порой мне кажется, что перед ними нет совершенно никаких проблем. Что они и не мыслят вовсе. Всё им ясно. Удивительно!
– Ну, это вы уж слишком строги, Александр Христофорович, – пробурчал Брюханов, скрипнув кроватью.
– Нисколько! – решительно возразил Неделя, спустив ноги со спинки кровати на постель. – Нисколько. Заметьте: прежде никогда бы не сказали, например, «молодой человек двадцати пяти лет». Это был уже зрелый мужчина, образованный, хорошо воспитанный, со сложившимися вполне взглядами на проявления жизни. А нынче и в тридцать и даже в тридцать пять – всё ещё парень. Вон вы сами, Всеволод Филиппович, нашего соседа изволили парнем величать. Не далее как полчаса тому назад. А я в двадцать пять лет уже был профессором. И имел кафедру в университете.
– Ну, вы, Александр Христофорович, человек выдающийся.
– Или возьмите хотя бы такую элементарную вещь, как языки, – продолжал Неделя, демонстративно проигнорировав сомнительную похвалу в свой адрес мимо ушей, расценив её как подковырку. – Много ли вы встречаете молодых людей, которые владеют хотя бы одним иностранным языком? А ведь их учат в школе не один год. Плюс ещё в институте. А воз и ныне там. Я после гимназии знал латынь, французский и немецкий. И до сих пор всё помню. По-французски говорю свободно и бегло читаю. Нет-нет, что ни говорите, современная молодёжь – пустое поколение. Футбольные мальчики.
– Вы несправедливы, Александр Христофорович, я не могу с вами согласиться. Вы забываете, в какое сложное время мы с вами живём. Мне ли говорить вам, сколько вынесли на своих детских плечах эти, как вы их называете, футбольные мальчики. Случись сейчас что-нибудь такое ещё, и, я верю, эти мальчики пойдут и отдадут свою кровь до последней капли.
Неделя нахмурился. Последние слова Брюханова задели его за живую нитку. Брюханов, конечно прав. Отчасти. Но инерция спора не позволяла Неделе покинуть поле сражения с поднятыми вверх руками. Или, образно говоря, укладываться на лопатки. И он ввёл в бой конницу из засады.
– А что, собственно говоря, им остаётся делать? – сказал он красноречиво. – В наш век война не даёт права выбирать линию поведения. Дан приказ – изволь выполнять. А не то – под трибунал. Война есть война. Bellum omnium contra omnes. Мне как-то один юноша изрёк: мы не хотим войны, потому что боимся, что нас убьют. Вот вам и весь разговор. Он сказал это в шутку. Сегодня это называется юмором. Но по сути дела он прав.
– И всё же, уважаемый Александр Христофорович, нынешняя молодёжь мне глубоко симпатична. Мне бы эдак лет сорок скостить, я бы ха-ха-ха! засучил штаны и вприпрыжку за комсомолом. – Он проскрипел кроватью до-ре-ми-фасоль от душившего его восторга жизни.
