Иван смолк. Зал притих, не зная, как ему быть, что надо делать и кто виноват. Слышалось ровное прерывистое дыхание, озабоченное неопределённостью выводов. Захлопал в ладоши один лишь Порфирий, но его никто не поддержал. Иван продолжал стоять. Через минуту поднялся Юрий Гаврилович Лесной, напоминающий своей тушей одновременно бурого медведя и Пьера Безухова. Он сказал, поправив на переносице очки:
– Ребят! А ведь Иван дело говорит. Действительно, чёрт побери! Зачем нам уезжать в Теберду и подвергать свои жизни риску заразиться туберкулёзом? Если можем справиться с аварией своими силами. Это будет патриотично и весело, поверьте мне, я на этом деле съел собаку. Говорят, туберкулёз в наше время перестал быть опасным, как во времена Чехова, его полное излечение уже не проблема. Но всё равно непонятно: ради чего рисковать? Лично я никуда не поеду и останусь помогать Ивану Краснобрыжему.
Зал загудел непонятно: одобрительно или осуждающе. Перльштейн пропел петухом: «Кукареку! Пролетарии усех стран соединяйтесь!», скроил рожу и демонстративно спрятался за спинами зарождающихся добровольцев. Раздались свист, гам, топ и смех. Лесной, крепко подумав, решил, что нужно что-то добавить умное и важное, и добавил:
– Нет, я серьёзно. Призываю всех присоединиться.
Неугомонный Зинка Перльштейн прокричал откуда-то из-под стульев:
– Пролетарии и пролетарки усех стран – присоединяйтесь! – И прощёлкал соловьём. Здорово похоже.
Академик Неделя отчётливо и густо проговорил:
– Наступает исторически-критический момент.
Как всегда, в его словах не проглядывалось дно, и было непонятно: он издевается или говорит на самом деле.
Левич растерялся. Такого крутого поворота он никак не ожидал. От растерянности он задал риторический вопрос:
– Да, но как же быть с трёхразовым горячим питанием?
В ответ посыпались риторические советы:
– Хрен с ним! Обойдёмся сухомяткой!
– Можно готовить на костре.
– Хлеб всему голова.
А один, маленький, плюгавенький, рыжий конопатый, тот самый Петруша, повстречавшийся однажды Левичу, Лашуку и Шувалову, когда те делали обход Домбайской поляны, прокричал весело:
– Гражданин начальник! Вспомните про ВПК.
Левич нахмурился, сморщив лицо, он плохо расслышал и устал.
– Что-что? Я не понял. Повторите, пожалуйста. Причём здесь военно-промышленный комплекс?
– Не военно-промышленный комплекс, – продолжал настаивать Петруша снисходительно, а военно-полевая кухня. У нас, на Дону, как картошки поспеют, все заводы и фабрики становятся шефами. И всех на три дня посылают на картошку. А военный округ выделяет ВПК.
– Это идея! – оживился Левич и поднял указательный палец вверх, нацелив его на потолок. – Надо будет этот вопрос провентилировать. Солтан, поручаю тебе связаться со штабом Южного военного округа. – Далее он продолжил раздумчиво, более миролюбиво и менее воинственно: – Ну, что ж, товарищи, я вижу, что предложение товарища Краснобрыжего, поддержанное Юрием Гавриловичем, многих задело за живую нитку. Это говорит о многом. Признаться, для меня это неожиданно, но очень приятно и ко многому вдохновляет. Думаю, будет правильно и по-партийному, если поставить этот животрепещущий вопрос на голосование.
Кто-то из зала предложил, видно, был опытен в подобных делах:
– Тогда сначала надо избрать счётную комиссию. Предлагаю избрать её из меня, плюс Зинка Перльштейн.
Зал в очередной раз оживился. Кто-то сказал: «Ха-ха!». Другой кто-то возразил: «Число членов комиссии должно быть нечётным, предлагаю себя третьим». Левич проявил политическую волю и пренебрёг мнением подавляющего меньшинства.
– Кто за то, чтобы поддержать предложение Ивана Краснобыжего, прошу поднять руки вверх.
Стремительно вырос лес рук. Перльштейн выскочил из-за стульев, как чёрт из табакерки, и поднял обе руки, как будто он сдаётся в плен.
– Кто против? – продолжал невозмутимо гнуть свою линию Левич, обводя глазами притихший зал, освещаемый трёхлинейными керосиновыми лампами «Летучая мышь». На озарённый потолок ложились тени.
Не выросло ни одной руки, которая была бы против. Все сидели молча и тревожно, как будто в рот воды набрали.
– Кто воздержался? – спросил Левич, понимая, что этот вопрос уже лишний и нужен лишь для проформы.
Но на этот он раз ошибся. Вдалеке, в задних рядах, выросла одна дрожащая рука, согнутая в кисти, похожая на кобру, одурманенную неумолимым взглядом факира. То была рука старшего экономиста планового отдела Шахтостроительного управления Тырныаузского молибдено-вольфрамового комбината Якова Марковича Кролика. Но никто этой руки не заметил. И это был единственный грустный штрих в картине социалистического реализма зарождающегося гражданского подвига.
– Раз так, – сказал Левич, словно сожалея о чём-то, – разрешите собрание считать закрытым. Андрей Николаевич, Иван Петрович, Юрий Гаврилович, – обратился он приватно к Шувалову, Краснобрыжему и Лесному, – берите это дело в свои руки. Бог в помощь вам, друзья мои! Я буду с вами.
Все стали подниматься со своих мест, скрежеща стульями по полу.
