– А сейчас, дорогие зрители, нам споёт доктор турбазы, рентгенолог, очаровательная Светлана АркадьевнаНепорожная! Романс Алябьева «Соловей». Прошу обратить ваше пристальное внимание не только на удивительный голос певицы и мастерство её исполнения, но и на необычный аккомпанемент. У баяна – Анзор Пузырёв, у гитары – герой нашего времени Иван Краснобрыжий, рядом у микрофона – неповторимый Зиновий Перльштейн! – Овации и крики не заставили себя ждать. Лесному стоило немалых трудов успокоить зал. Света подошла к микрофону, поправила, не удержавшись, причёску «Вшивый домик», сложила руки перед грудью в замочек «жменя в жменю». Рядом с ней встал Перльштейн. И Света запела:
Баянист наяривал на аккордеоне, Иван меланхолично перебирал струны гитары, Перльштей после каждой строки свистал и щёлкал живым соловьём. К удивлению многих, особенно был потрясён Левич, Света пела очень хорошо. В нужных местах голос её воспроизводил нужную колоратуру, как это умела делать только Пантофель-Нечецкая. Закончив пение, Света поклонилась, сделав ручкой. Зал ревел, не умолкая. Крики: «Браво!», «Бис!» продолжались до тех пор, пока Света, пошептавшись с конферансье, не согласилась, раскрасневшись от успеха, спеть на бис. Она исполнила трагическую балладу «Чижик-пыжик»:
Тут уж, конечно, зал ревел от восторга. Лесной подошёл к микрофону и спросил, насилу дождавшись тишины:
– Может быть, хватит? А то вы разнесёте нашу любимую турбазу к чёртовой матери.
– Нет, не хватит! Давай ещё! – раздались крики.
– Ну, хорошо, – сказал Лесной, – будем продолжать. Только прошу вас, не сходите, пожалуйста, с ума. Сейчас мы это проверим. Пока за кулисами готовится следующий номер нашей программы, я прочту вам басню Ивана Андреевича Крылова, слямзенную им у Лафонтена, «Ворона и лисица»: «Вороне где-то бог послал кусочек сыру»… – зал недовольно загудел. – Ну, я вижу, эту басню все хорошо знают, поэтому продолжать её не имеет смысла. Да и номер оригинального жанра, по-моему, уже готов. Выступает женщина-змея Дарья Ваняткина!
Зал притих, заинтригованный. На сцену из-за экрана выпорхнула в чёрном трико тоненькая девушка удивительно гармоничного телосложения. Не сказать, чтобы она выглядела голой, но все детали её красивой фигуры читались как наяву. Неделя и Брюханов, сидевшие в первом ряду, онемели.
– Это та самая длинноногая газель, – шепнул, опомнившись, Неделя.
– Да-да, она самая. Какое божественное совершенство природы! Я слышал, она занимается художественной гимнастикой и акробатикой.
Даша, опрокинувшись назад, легко встала на мостик, проявились все её очаровательные выпуклости, вмятины и косточки. Она медленно продолжала изгибаться и просунула голову между ног. Потом туда же просунула руки, сделав плавательное движение. Скрестила пальцы под подбородком, опершись локтями об пол. Посмотрела в зал, покачала головой. Потом разогнулась, как змея, и села в поперечном шпагате. Тишина была такая, что не было слышно затаившегося дыхания очарованных зрителей. Даша оперлась пальцами, как цапля, перед собой, подавшись вперёд, и легко вышла в стойку на руках. Постояла немного, не качаясь, вытянувшись, как струна. И через фляг назад встала на ноги. Сделала балетный книксен и упорхнула за кулису, роль которой, как уже раньше было сказано, выполнял экран. Минута гробовой тишины подчёркивала изумление истинной красотой. И тогда зал взорвался бурными рукоплесканиями, без криков и топота ног.
Левич показывает Лесному, что на этой красивой ноте надо завершать, а то можно испортить впечатление. Но тут забунтовал зал:
– Пусть Зинка Перльштейн что-нибудь отчебучит!
Лесной показал Левичу, что остался один, последний, номер, и будем подводить черту. Левич согласно кивнул, не зная ещё, во что он вляпывается.
– Уважаемые зрители! – провозгласил Лесной. – А сейчас к вам обратится с приветственной речью товарищ Леонид Ильич Брежнев.
Зал насторожился, не зная, верить или не верить. В зале было неимоверно душно, винные испарения дурманили голову. И уже клонило в сон.
Перльштейн подошёл торжественно к микрофону, надулся пузырём, голову прижал к груди, пытаясь изобразить второй подбородок, поднял высоко брови, сделав их густыми, поднёс к носу ладонь, как будто это бумажка, по которой он читает текст, и голосом Брежнева сказал:
