Столпились на крылечке, на расстоянии вытянутой руки от Антона. Внизу, слева и справа от поручней, встали по трое – на всякий случай, если вдруг решит перемахнуть и бежать.
Совсем недавно тут стоял Тихомиров, вколачивал в воздух зычный свой полковничий голос.
Усевшись на верхней ступеньке, Антон пригласил Фиму сесть рядом.
– Жучков я боюсь, – сказал он, вставляя сигарету в рот. – Могли запросто жучков установить – в рацию хотя бы. Здесь оно спокойней.
Предложил остальным закурить. Стяжники отказались.
– Что задумали-то? – уважительно, серьёзно спросил Антон.
Никто ему не ответил.
– Понимаю, – он затянулся, глядя в ночь сквозь стоящих над ним стяжников.
Совсем другой человек сидел перед ними. Тот, кого они привыкли уважать, кто учил верить в свои силы. Быстрым взглядом окинув стяжников, Фима понял, что отношение их к Антону только что переменилось. Если попрёт он сейчас на них – может, никто и не решится его ударить. «Ничего, – подумал Фима. – Меня не усыпишь, Антонушка. Да и Максим не из таких. Говори-говори, послушаем».
– Кинули вас жестоко, подло. Что тут скажешь… У меня скулы сводило, когда в тот день на вас смотрел. Открыли проект – закрыли проект. Н-да… без креста люди, а крестом прикрываются. Только я вот что вам скажу… Это вы правильно уловили, ни к чему они вам.
Он многозначительно замолчал. Затянулся, дым выпустил столбиком вверх.
«Мои ведь совершенно слова», – насторожился Фима, не понимая, как ему реагировать на это.
– Без них.
– Ты что сказать-то хочешь? – бросил Чичибабин.
Антон вздохнул. Будто додумывая что-то, внимательно посмотрел себе под ноги. Подняв голову, сказал тихо:
– Идите к нам, мужики. Не пожалеете.
Всем своим существом Фима почувствовал, как вздрогнули невидимые ниточки, протянувшись от Антона к стяжникам. Совсем немного слов сказал и пояснять не спешил, прекрасно понимая, что смысл сказанного уловят без всяких его объяснений.
– У нас говорильни не будет. У нас дело будет. Правое дело, большое. Такое, которое всё в стране как надо выправит. Вы не цепляйтесь сейчас за обиду свою. И резких движений не делайте. Не тратьте себя понапрасну. А правда, она всегда правильных людей найдёт, соберёт вместе.
«Мои, точь-в-точь мои мысли», – окончательно растерялся Фима.
– К кому это – «к нам»? – спросил он ледяным тоном, стараясь скрыть своё волнение.
– А вы приходите, посмотрите, обмозгуйте. Неволить никого не будем. Но я уверен: прямая вам дорога… к нам.
– Да кто это – «мы»? – не сдержался Максим, стоявший до сих пор молча.
– Макс, дорогой, наше название ни о чём тебе не скажет. Вы о нас ничего не слышали и слышать не могли. Мы люди не шумные. Но серьёзные. И священник нас окормляет, всё как положено. А здесь… – он небрежно ткнул сигаретой себе за плечо. – Мы с самого начала знали, что ничего не будет. Наблюдали.
В темноте раздались шаги. Вернулись те, кто ходил в гараж. Один из них сказал:
– Нету «УАЗа».
Антон остался невозмутим – мол, говорил же. Не стал отвлекаться на мелочи. Смотрел в упор на Фиму, тяжело смотрел, держал взглядом, не давал и ему отвлечься.
– Прямо сейчас, если хотите, можете выдвигаться. Тут недалеко, в Солнечном. Я позвоню, вас встретят. Ну? Учтите, я больше рискую, открылся перед вами. И вам, Фима, нужно рискнуть сейчас – поверить мне. «УАЗа», как видите, нет. Я так понимаю, весь ваш план теперь коту под хвост. Ну же, мужики? Решайте.
Стяжники молчали.
Протиснувшись сквозь них, Фима спустился с крыльца, отошёл на несколько шагов и остановился. Тишина и хмельной дух сирени. Тёмное тело парка, перерубленное напополам центральной аллеей. Луна в пригоршне облаков. Боль и смятение. Снова чувствовал себя на краю – самыми носочками держится, ещё чуть-чуть, и нужно будет оттолкнуться.
Сел на корточки, нащупал жетон под футболкой. Полчаса назад он был счастлив.
Застыв с метлой в руках посреди двора, Степан Ильич смотрел в распахнутые настежь ворота.
Это утро было похоже на молодящуюся старушку: тени деревьев тянулись тонкими морщинками по припудренному обильной степной пылью асфальту, на скатах крыш крикливой косметикой горели малиново-розовые пятна рассвета. Утро, которого он ждал трепетно, на которое трудно настраивал свою томящуюся душу, настало – и оказалось совсем не таким, каким хотелось бы.
Осень. Лживая осень.
Надя позвала его из беседки:
– Папа, ты чего? Иди ко мне?
Он кивнул, но остался на месте.
Надя запахнула куртку, поёрзала на скамье, устраиваясь поудобней.
Сегодня в Солнечный должен вернуться Ефим.
Степан Ильич был один в доме. Ребята-стяжники, которые время от времени съезжались сюда, давно не наведывались. Антон, который был тут за хозяина и который – чего уж – чуть не силком принудил Фиму согласиться, чтобы Степан Ильич остался в Солнечном, не появлялся пару недель. Вчера уехали и Ефим с отцом Никифором, окормлявшим Православную Сотню.
