*)Чужие языки лучше усваиваются в том случае, если в родном языке есть все буквы, соответствующие всем буквам чужого алфавита. Кто изучал английский, тот знает трудности в произношении английского th. В этом суть сужения информационной базы родного языка.
Постараемся прочесть пушкинскую характеристику Феклы. Православное христианство — государственная идеология дореволюционной России, несмотря на монопольное владение средствами массовой информации (в крестьянской стране церковь была в каждой деревне, в каждом селе; кино, радио, телевидения и других средств массовой информации, неконтролируемых церковью, до революции не было), не смогла «родить» народу объединительной идеи, ибо истина, став верой, начинает лгать. И тогда все, стремящиеся к познанию истины, но не владеющие методологией познания, делятся христианством на "верующих и «неверующих». Отсюда Пушкин, поднявшийся до понимания методологии, осознавал, что Православие как идеология было БЕСПЛОДНО, и, следовательно, «бани жаркой» — гражданской войны ему и народу, идущему за ним, не избежать. Однако Православие в устах пушкинской музы не сразу стало «доброю старухой, давно лишенной чутья и слуха». Тому лет восемь назад, т.е. в 1822 г., в пору кишиневской ссылки, Православие являлось поэту в образе «сорока девушек прелестных», «сорока ангелов небесных, милых сердцем и душой», но… уже с рождения страдавших бесплодием. Речь идет о сказке «Царь Никита и сорок его дочерей». Язык (слово) ассоциативно несет информацию и независимо от желания поэта (на подсознательном уровне). Начало сказки:
Имя Никита Пушкин не придумал, а взял из русской народной сказки. По Далю: русскому корню в этом имени НИК (ниц, ничком, ником — лицом к земле, затылком кверху) противоположное — ВНИК (взничь, навзник, навзничь — лицом кверху). Отсюда Никита — тот, который не ВНИКает. (Не случайно в России после Иосифа Сталина — Никита Хрущев). Раз не вникал ни во что, то и не мог творить «ни добра, ни зла», зато сумел от "разных матерей прижить
Не желая вступать в публичную, небезопасную для того времени полемику по поводу идеологического бесплодия Православия и чувствуя, что даже эзоповский язык может навлечь на него ханжеский гнев богословов-философов, Пушкин выбирает самый верный путь изъяснения — прямой:
Такой ход (скорее всего подсознательный) оказался верен. Критика прошедшего и настоящего столетия всегда воспринималa эту сказку в меру своей испорченности, т.е. демонстрировала свое непонимание народного эпоса, а, следовательно, и непонимание той информационной среды, в которой развивалась духовная личность народа. Пушкин, являясь выразителем духовной личности народа, никогда не мог быть полностью понят такой критикой. Например, известный философ прошлого века Вл.Соловьев, почему-то уверенный, что «Гавриилиада» и «Царь Никита» остались незаконченными, писал: «Попытки запрягать поэзию в ярмо сложного порнографического острословия не удавались Пушкину.» (Ист.27, с.600). Интересный момент. На уровне подсознания Вл.Соловьев, объединив «Гавриилиаду» и «Царя Никиту», понимал, что Пушкин никогда не занимался острословием, да еще таким, которое ему «не удавалось». Здесь имеет место проявление хронологического приоритета информационной среды, формируемой творчеством Пушкина («Гавриилиада» — «Ветхий Завет» — 1821г.; «Царь Никита и сорок его дочерей» — четыре Евангелия «Нового завета» — сорок сороков православных церквей Москвы — 1822г.) Эти же произведения на уровне сознания Вл.Соловьева — «ярмо сложного порнографического острословия».
Если в 1822г. в сказке Пушкина безнадежному делу с идеологическим бесплодием Православия помогает ВЕДЬМА (от слова «ведать»):
то восемь лет спустя решение этого вопроса Пушкину видится иначе. Но для понимания этого видения необходимо более глубоко разобраться во взаимоотношених вдовы-монархии с кухаркой Феклой-Православием. С этой целью прокомментируем главные занятия вдовы в переломные моменты истории России.
(Октава 31)
