Гюнтер свернул письмо и положил на кофейный столик, не отрывая от листка руку. Сын, единственный близкий родственник, который у него остался, оказался так далеко.
Сидевший за рулем Сайм говорил мало, но на лице его был намек на ухмылку, озадачивший Гюнтера. Еще инспектор нервничал и курил одну сигарету за другой. Когда машина подъезжала к дальним окраинам города, он сказал:
– Я думал, мы увидим кое-что по дороге, но, похоже, веселье еще не началось.
– Что вы имеете в виду? – спросил Гюнтер, стараясь, чтобы в его голосе не звучала досада.
– Я слышал об этом, когда брал машину. Сегодня утром всех евреев в стране будут перемещать, переселять в специальные лагеря. Задействованы все: особая служба, вспомогательные, регулярная полиция, даже армия. – (Гюнтер воззрился на Сайма, раздраженный его самодовольным тоном.) – Планы были составлены много лет назад, мы полагали, что рано или поздно правительство уступит давлению немцев. И это произошло чертовски вовремя, насколько я могу судить.
– Я об этом не знал.
Гюнтер нахмурился. Значит, вот что Гесслер имел в виду, говоря, что у полиции хватит других забот.
– И никто не знает. – Сайм улыбнулся, явно довольный тем, что он осведомлен, а немец – нет. – Очевидно, Бивербрук и Гиммлер согласовали последние детали в Берлине. Сегодня по телевидению выступит Мосли.
– И что это за лагеря, в которые будут переселять евреев?
– Поначалу свезут в казармы, на закрытые заводы и футбольные стадионы. А затем, судя по всему, переправят куда-то еще. – Он с усмешкой глянул на Гюнтера. – Может, мы передадим их вам.
Гюнтер медленно кивнул. Это был серьезный шаг в сторону сближения с Германией. По его предположениям, такую цену Британии пришлось заплатить за экономические привилегии и право набрать больше войск для империи. И естественно, с вхождением в кабинет приверженцев Мосли наверху появилось больше желающих избавиться от евреев.
– Как думаете, будут протесты? – спросил он.
Сайм топнул ногой по полу машины.
– Если будут, мы с ними разберемся. Но суть идеи в том, что все происходит неожиданно, в воскресенье утром, когда люди сидят по домам, кроме всяких там церковников. Если кто-нибудь пискнет, мы мигом заткнем им рот.
– Мои поздравления, – сказал Гюнтер. – Это беспокоило нас – присутствие чуждого элемента внутри Британии, нашего важнейшего союзника. Может, и французы теперь избавятся от своих евреев, – задумчиво добавил он, вспомнив об остановке Бивербрука в Париже по пути в Берлин.
– Порты всегда кишели евреями и иностранцами, – заметил Сайм. – Я всегда ненавидел их, почти всех. Отец тоже.
Глаза инспектора блестели. Он выглядел возбужденным, деятельным.
– И поэтому вы присоединились к фашистам?
– Да. Я вступил в партию в тридцать четвертом, когда был еще курсантом полицейской школы. Лишь очень немногие в ист-эндской полиции поддерживали Мосли. После Берлинского договора партийный билет стал подспорьем в продвижении по служебной лестнице. Сейчас, с Мосли в Министерстве внутренних дел, тем более.
