– Что делать, все мы ходим под Богом, – прошептала Анжела. – В последнее время он жил в постоянном волнении. Всё куда-то спешил и повторял с трагической гордостью, что главное дело в своей жизни уже сделал.
В салоне воцарилась напряжённая тишина. Анжела курила, делая частые, мелкие затяжки. Лауш отвернулся от нас и грузно дышал, как крупный затаившийся зверь. Александр и вовсе старался не дышать, подчёркивая своим недвижимым состоянием незначительность роли личного шофёра.
– Я даже толком вас не познакомила, – вдруг очнулась Анжела. – Это – Увэ.
Последовала пауза, и Лауш снова протянул мне руку.
– Родственники Увэ тоже жили в Раушене, были соседями семьи Шмитцев, и что ты думаешь, – на раскрасневшемся лице Анжелы вспыхнула грустная, натянутая улыбка, – жили в том же доме, что и Вальтер с родителями. Оказывается, раньше там было две квартиры. Везёт же мне на этот дом. – Анжела протёрла влажные глаза белым платком. – Так что после гибели Вальтера господин Лауш – последний законный владелец дивногорского дома, который ты так успел полюбить.
Анжела задумалась.
– Если хочешь, ты можешь оставаться в Дивногорске хоть до следующего лета. Переведёшься на заочное отделение или возьмёшь академический отпуск, университет для тебя – это скука, долгий этап обращения в занудливого истеричного журналиста. Тебе нужно писать так, как ты писал этим летом. Упорно и страстно. Ради этого стоит пожертвовать Петербургом. На тебя дурно влияет улица. Вспомни, ты с детства сторонился толпы. Петербург сегодня – это стадо бедных, разозлённых людей, которые, как окровавленные быки на корриде, рыскают на Невском в поисках символов чужого благополучия, не понимая, что враждебная среда всё равно сотрёт их в порошок. – Последний образ пришёлся Анжеле по вкусу. – Есть, конечно, ещё музеи, всевозможные выставки, но, Господи, ты давно всё это выучил наизусть. Ты можешь в Русском музее с закрытыми глазами найти картину Кандинского. Разве нет?
Я упорно молчал. Анжела и не ждала моего ответа.
– Все передовые тенденции в искусстве рождаются на Западе. Ты должен знать, что сейчас популярно в современном искусстве. Потому тебе следует поселиться рядом с нами. От Дивногорска до Гамбурга – день езды на машине. Поживёшь у моря, закончишь, если захочешь, университет, а потом… потом мы возьмём тебя к себе.
– Друг мой, – поддержал Лауш Анжелу. – Сейчас, когда мы пережили мощнейший шок, вызванный трагической гибелью господина Шмитца, настало время всерьёз задуматься о его наследстве. Я не имею в виду его бизнес. Империя Вальтера – это отлаженный, бесперебойный механизм, способный в трудную минуту выдвигать новых лидеров. И таковые уже имеются, – со стопроцентной уверенностью заключил Лауш. – Здесь важны не деньги и влияние. Я говорю о духовном наследстве. Оно-то как раз толстосумов и не интересует. Поэтому позаботиться о нём должны мы.
Я начинал понимать, к чему клонит любовник Анжелы.
– Предприятие Вальтера, созданное специально для возврата, модернизации и сохранения семейной реликвии в Дивногорске, закроется не сегодня-завтра – зачем новым лидерам концерна убыточная структура, основанная бывшим шефом для поддержания своих интересов на нестабильном Востоке? – здраво рассудил Лауш. – Так что единственная возможность удержать дом в наших руках, пока в него не въехали местные богатеи, – это взаимодействие с городскими властями, к которым в своё время господин Шмитц пожаловал с серьёзной гуманитарной миссией. Благодаря его дальновидности, я бы сказал, тонкой политической игре, между ним и первыми лицами города установились прекрасные отношения, переросшие в деловое партнёрство. Наша задача – поддержать здравую тенденцию сотрудничества с городскими авторитетами, предложить им взамен социальных разработок Вальтера не менее удачную программу помощи дивногорскому населению.
Видимо, Лауш давно уже разрабатывал планы по заселению особняка Шмитца. Теперь он был первым претендентом на официальное поселение в доме. В этом тёмном щекотливом деле Анжела была его единственным верным помощником. Для первых городских чинов ей предстояло сыграть убитую горем вдову седовласого благодетеля, изумившего полгорода бескорыстными дарами и неохватным благородством. Отныне весь потенциал человеческой добродетели, воплотившейся в цельной личности Вальтера, проецировался на Анжелу. Для
Лауша она была «щитом и мечом» в решении важнейшего вопроса. А кем был я? В кого рисковал я превратиться, оставшись в доме Вальтера после его гибели? Мне дозволялось созерцать прелести дивногорского побережья и величавых лесных массивов в роли гостя (по совместительству надсмотрщика за жильём) новых хозяев. Почему их готовящийся бросок в опустевшую «жемчужину» на возвышенном и печальном берегу вызвал во мне столько скрытой ярости? Возможно, беда моя была в том, что я не умел выражать скотские инстинкты, живущие в любом нормальном человеке? Иначе я бы не промолчал, услышав от Лауша схематичный план завоевания дома и затаившегося в его стенах времени чужого бытия.
