– Вернись к родителям, Уилл. Извинись перед ними. – Мне нечем дышать. Нечем. Я задыхаюсь, боже, я упаду. – Иначе у тебя не останется близких.
Я делаю шаг вперед. Однако Уильям неожиданно закрывает дверь и ударяется об нее лбом. Он зажмуривается и шепчет:
– Не уходи, Реган, прошу тебя.
– Уилл…
– Не оставляй меня!
– Пожалуйста, прекрати. – Слезы душат. Я не могу, не могу говорить. – Ты делаешь хуже, перестань.
– Что мне сделать? – Он выпрямляется. Приближается ко мне и касается моего лица. – Скажи, черт подери, просто скажи, я сделаю, обещаю! Реган, я люблю тебя!
Закрываю глаза, и слезы рисуют новые полосы на щеках. Такое чувство, что у меня нет земли под ногами, что воздух исчез. Я раскрываю глаза, а мир – черно-белый.
– Дай мне уйти. – Мой голос мертвый. Сердце падает.
Уильям дрожит.
– Дай мне уйти, – еще раз повторяю я и позволяю себе в последний раз посмотреть на лицо Уильяма Гудмена, на морщинки около его губ, веснушки.
Мои пальцы непроизвольно касаются его щеки. Я касаюсь ладонью его губ, а потом выбегаю за дверь и не оборачиваюсь. Это самый трудный шаг в моей жизни, и впервые я ощущаю себя по-настоящему сломленной.
Янгстаун – город, который никогда не был мне домом.
Я здесь выросла. И тут же разочаровалась. Пыталась стать смелее, а потом сбежала. Стоило ли садиться в машину к Гудмену? Бросать семью? Стоило. Я не жалею о сделанном. В Янгстауне я будто врастала в землю. А теперь я умею летать. И пусть мой полет закончился падением, я все-таки ощутила вкус свободы.
От вокзала до моего дома ходу минут пятнадцать. Я иду по знакомым улицам и уже не верю, что бродила по Эри, Сиракьюсу, Нью-Йорку; что видела океан, слушала джаз. Все это кажется вымыслом и плодом разыгравшегося воображения. Возможно, я напишу об этом. Да, напишу нашу с Кори историю. Всегда хотела выражать свои мысли на бумаге, потому и пошла на факультет литературы. А теперь мне даже есть о чем писать.
Плечи ноют от усталости, а в груди будто дырка. Кажется, сейчас опущу глаза и увижу простреленное легкое, ведь дышать совсем невыносимо. Щеки болят. Так болит лицо у тех, кто рыдал несколько часов подряд, а я рыдала. Мне стыдно за себя.
Я прихожу на свою улицу. Делаю несколько шагов и останавливаюсь, повернувшись лицом к коттеджу. Смотрю на него. Небольшой дом с ветхой крышей, с разбитым крыльцом и прогнившими ступеньками. Я будто не уезжала: те же стены, тот же запах. Я вновь стою здесь, напротив дома, из которого убежала, и думаю: «Что со мной не так? Что я делаю неправильно?» Ветер откидывает назад спутавшиеся длинные волосы. Я медленно иду вперед, переставляя ватные ноги. Дома кто-то есть. Я слышу, как на кухне работает телевизор.
Стаскиваю кроссовки. Бросаю вещи. Иду по коридору и чувствую запах, от которого слезятся глаза: запах сырости, алкоголя. Я вновь здесь. Я дома.
Прохожу на кухню. Мама мешает салат, но, увидев меня, замирает. Ложка падает из ее рук с глухим стуком. Она ошеломленно смотрит на меня, пытается сказать что-то, но не может. На ее лице, как всегда, кричащие тени, в глазах полопавшиеся сосуды, помада на пол-лица. Она делает шаг вперед, делает шаг назад. Я тоже молчу. Подхожу к холодильнику, открываю дверцу и спрашиваю:
– Ты будешь что-нибудь?
– Я делаю салат, – шепчет она. – Ты проголодалась?
– Немного. – Достаю пакет молока, яйца. – Что насчет омлета?
Она нерешительно кивает. Включаю плиту, связываю в пучок волосы. Мама стоит со мной рядом, помешивает салат, а плечи ее трясутся. Я зажмуриваюсь. Не могу. Все это не просто причиняет боль – мне трудно даже дышать.
– Я хочу устроиться в кафе официанткой. С тобой. У Грэга есть вакансии?
– У него всегда есть вакансии. – Она смахивает слезы со щек.
– Хорошо. Я собираюсь накопить немного денег, чтобы уехать, мам.
– Уехать.
– Да.
– Опять?
– Опять. – Выливаю яйца на сковороду, и они шипят, растекаясь по маслу. Мама шмыгает носом. Помада у нее размазалась по подбородку. – Ты можешь поехать со мной, если хочешь, в Бостон, в Вашингтон или Провиденс.
– Там у тебя никого нет.
– Начну все заново.
– Я не брошу отца.
– Почему? – Я перевожу взгляд на маму и сжимаю кулаки. – Почему ты не бросишь его? Мама, мы должны уехать.
– Ты должна уехать, – шепчет она, мешая салат, который уже давно готов, – но не я.
Поджимаю губы и отворачиваюсь. Возможно, она права: пришло время самостоятельно принимать решения и строить свою жизнь. Заново. С чистого листа.
Мы накладываем еду и расставляем ее на маленьком столе. Садимся друг напротив друга и молча едим, не говоря ни слова. Я невольно вспоминаю о тех словах, что она мне сказала по телефону:
– Что с ним? – хрипло спрашиваю я.
– Он до сих пор в больнице.
– И долго он там пробудет?
– Не знаю. Ему плохо. – Мама отпивает воды и передергивает плечами. – Алкоголь. Он разрушил его. Разрушил всю его жизнь.
– Ну а ты? – Я смотрю на нее. – Что насчет тебя?
– Реган…
– Ответь!
