– Он обвинял меня в государственной измене… – жалобно продолжал отец Матей, с трудом вставая на четвереньки. – Государ-р-р-рственной измене! Будто бы я в своих проповедях поносил государя нашего Императора и мать Святую Церковь! Это я-то? Я проповедник, господин, и значит, моими устами говорит сам Создатель. Да, я возмутился повышением налогов на продажу вина и крепких напитков, а кто бы не возмутился?! Поверите, господин, когда я сказал, что недостойно избраннику Божиему вожделеть выгоды от продажи дьяволова зелья, толпа взревела как один человек! А я! Я!.. – Отец Матей трижды ударил себя в грудь, причем последний раз промахнулся и расквасил себе нос. – Я, – гнусаво договорил он, – вызвался избавить народ от сатанинского злоумышления! Я предложил свозить все пиво, вино и водку из трактиров и кабаков Верпена к гостинице Таннекен, где я бы сам уничтожал эту гадость, дабы освободить народ от козней дьявола. Я бы делал это, господин! И я бы делал это совершенно бесплатно – пусть только городская казна оплачивала мне закуску… Да! Я бы принес себя в жертву своей пастве, но гнусный Лансам… – Бородатый проповедник икнул так сильно, что потерял нить рассуждений и замолчал, хлопая глазами.
– Свинорылый Гага и прочие – твоя теперешняя паства? – спросил Николас. – Хорошо же ты заботишься об их душах, если в конце концов они решили принести тебя в жертву Черному Козлу.
– Что?.. А… О, господин не судите их строго. Они всего лишь невежественные крестьяне. Пока в Халии стояли войска государя Императора, они посещали церкви и крестили своих детей. Как только войска ушли, они вновь вернулись к своим языческим идолишам.
– Черному Козлу?
– Н-нет, господин… Они поклонялись духам, этих духов было много, так много, что мне и не запомнить… Проповедники, которые, к несчастью своему, оказывались в этих жутких землях, несли халийцам слово Божие, только от этого… стало хуже. Крестьяне тупы и необразованны. Они совсем как дети. Много времени понадобилось, чтобы убедить их в том, что истинный Бог – он один, а все их идолы – суть слуги дьявола, бесы. Им говорили о Боге, но говорили и о дьяволе. Им говорили, что те, кто не примет в сердце своем Спасителя, будут обречены служить Сатане. Заповеди Божии показались им странными и сложными, и дьявол, породивший духов, которым они когда-то поклонялись, стал им ближе и понятнее. Те древние духи, как и он, нечистый – страшные, мстительные и коварные, внушающие трепет и чуждые любви.
Николас, поначалу слушавший проповедника с улыбкой, теперь посерьезнел.
– Чудные дела, – сказал он. – Никогда не слышал о том, чтобы жители Империи избрали своим богом Сатану.
– О нет, господин! – откликнулся отец Матей. – Я же говорю – крестьяне слишком глупы. Их умишка не хватит на сознательное свершение такого страшного греха. Им, как и всем прочим, нужен бог. Они не готовы принять Хри… Христа и все еще не могут забыть прежних идолов, даже теперь, когда им открыта их суть. Когда им говорят, что, поклоняясь духам, они поклоняются Сатане, они, конечно, верят. И продолжают поклонение – надо же все-таки хоть кому-то поклоняться! Имперские отряды, которые посылают сюда церковники, жгут идолов, а крестьяне делают новых. У тех, что сделали последними, – рога, раздвоенные хвосты и копыта, в которых они держат вилы. Этот Черный Козел… – проповедник понизил голос до хриплого шепота, – появился совсем недавно. Я даже не предствл… не представляю, как им удалось его сделать – в округе нигде нет деревьев такой величины.
– Сколько ты уже здесь?
– Отец Лансам, чтоб ему на том свете спать на подушке из ежовых игл, послал меня сюда четыре месяца назад. Или три месяца? Или пять… Не помню. Здешнее вино куда как крепче того, что вдова Таннекен подавала к ужину.
– Ты живешь среди язычников так долго и все это время избегал смерти? Чем же ты досадил им?
– Не-э… – рассмеялся проповедник. – Чем я могу им досадить? Я не враг им, они меня уважают. Я же говорю, господин, они не злые люди, просто глупы и невежественны. И шабаш случается только в тринадцатый день месяца, когда сияет полная луна; во все же остальные дни крестьяне заняты тем, чтобы прокормить себя и семью. Здесь, в халийских степях, трудно выжить.
– Я не понимаю тебя, святой отец. Они хотели предать тебя мучительной смерти, а ты говоришь, что они тебя уважают?! Или я стал плохо слышать, или ты просто пьян, проповедник.
Отец Матей вдруг страшно обиделся.
