Хвост, чтобы не мешался, ношу в кармане шушуна. Достаю, чтобы смахнуть пыль с книжных страниц, снять паутину с углов или погнать паука. Чтобы не споткнуться в длинной юбке, когда надо лазить, затыкаю её в борты сапожных тапок. Получаются широкие штаны. Волосы собираю в косы, иногда в три, иногда в пять, иногда в десять. Количество кос зависит от грусти. Чем мне грустнее – тем больше кос. Волосы достают мне до конца спины и состоят из толпы разноцветных прядей: рыжих, седых, чёрных, пепельных, соломенных и коричневатых. Иногда проступают красные, зелёные и синие. На всём моём теле шерсть пепельного цвета. На морде серый пух. Волосы расчёсываю раз в четыре дня, шерсть на теле – всегда после помывки, то есть еженедельно. Чистотень – моя обязательность. Другие моются раз в полгода. Это не годится. В доме начинает пахнуть – это безобразно. Жильцы принимаются поднимать полы, выбрасывать нужные вещи, лить одеколон по углам, ещё они бродят, двигают носами и думают о переезде. А всё потому, что кто-то давно не мылся и воняет, почти как проклятый кот. Я пахну, по-чти как помытый человек, потому что одалживаю у жилички шампунь и гель для душа с экстрактом пиона или ванили. У меня кривоватые нижние лапы, и я немного переваливаюсь при ходьбе, но это ничего, зато я красиво танцую.
Я Буйка великолепная!
Разноцветная,
сильная и ловкая,
ушастая и хвостатая,
буйная и храбрая,
красивая и вообще.
Дом со мной
как за крепостной стеной.
Мои крепкие когти
никогда не выпустят
обязанностей и долга.
Домовою,
домомою,
домопою,
домохраню,
домолюблю!
Я и её видеть не видывала,
слыхом не слыхивала,
нюхом не нюхала,
не знала, не жалела.
Она уходила в девять,
приходила в девять,
иногда позже.
Тушила овощи или бескостную курицу,
разваривала рис или гречку
или недоваривала макароны.
Жевала их сыроватые с сыром,
запивала винной кислятиной.
Заливала чай пакетный, травяной или чабречный,
жевала с ним с-семечками-печенье или бээ-горький шоколад
(я привыкала долго к её так-себе-еде),
потом смотрела в компьютер или телефон
наладонный.
Засыпала, во сне посапывала,
сны видела – не особо сказки.
По выходным читала, смотрела компьютер
или телефон наладонный.
Не водила никого – это славно,
а то я б засы́пала гостевые глаза пылью.
А чего её жалеть?
Она мне чужая жиличка,
живёт, и живёт, и живёт
в моём доме.
Заплетена уже двенадцатая коса!
Ревность моя поначалу
скалилась.
Я грустно выла:
мой возлююююбленный дом,
жили мы вдвоееееееём
(это для песни,
а по правде – до девицы жила
с двумя детьми семья,
до этого – два вахтовых,
прежде ещё – женщина и ребёнок,
до неё – учебный парень.
Всех теперь я упомню,
но сильно лениво перечислять.
Как перед последней съехала семья
целый месяц
квартира была моя).
А вот теперь я раздуваю ноздри,
а вот теперь рычу я,
а вот теперь новая жилиииииичка,
пробралась, как в дерево личиииинка,
с человеческим лииииииичиком,
молодая, высокая, большеногая.
Волосы бесцветные, бессильные.
Ходит моими полами,
дышит моими стенами,
вылёживает мой матрас.
Злилась, заплетала тринадцатую, четырнадцатую,
пересаливала еду жиличке,
плевала в питьё жиличке,
скалкой стучала по ночным подоконникам,
в унитаз кидала белые рулоны.
А потом оказалось,
что к дому у неё нет любви,
нет страсти,
нет жалости:
дёргает шторины,
курит в стены
(нет чтобы идти на лоджию),
плюхается в стулья,
забывает пыль за мебелью.
К дому моему она равнодушна.
Я же всех их знаю,
этих в-Москве-Москвы-ищущих:
дом для них – метро ответвление,
маленькая отдельная остановка, где можно
поесть, помыться и поспать.
Они только за близость к метро
дом и любят.
Но разве это любовь?
Я подумала: спокойно, Буйка.
И успокоилась.
Только ты домолюбишь,
и нету твоей домолюбви сильней.
В карантин мы засели вместе.
Жиличка как всегда
в восемь встанет,
сметаны нежирной покушает,
кофия пригубит, три своих волосинки зачешет,
рубашечку наденет.
Компьютер пожмякивает,
в компьютер говорит и смотрит
или в телефон наладонный.
Кощеистая, плечи квадратиком,
щёки вьямистые.
Это некоторые хозяева
с людских столов кормятся.
А я если с ейного питаться буду,
то всю красоту растеряю.
Буйка-то запасливая: крыс засушила,
воробьёв, голубей навялила,
моль засолила,
мух ещё с того лета засахарила.
Домоработаю себе,
плесень с пылью заговариваю,
по углам и стенам плюю,
клещей домашних
из мебели выкусываю,
мо́лек в кармашек собираю.
Ну и от чумы дверь заговариваю.
Раз в день долгой песней,
а после каждого почтальона в маске,
что ей продукты приносит,
ещё по разу заговором проходиться
приходится.
Раз в неделю мы, девятиэтажкины домовые,
родные и неродные,
все, кто остался,
морды полотенцами завязываем
и идём заговаривать вместе
этажи, лифт и подъездную дверь.
У нас в общедоме, тьфу-тьфу, чумы не знают.
И вот что-то у жилички поломалось-треснуло:
перестала просыпаться в восемь,
после кофия надевать рубашечку,
причёсывать три волосинки, смотреть, говорить,
в компьютер или телефон наладонный.
В одиннадцать-двенадцать очи теперь открывает,
пижамы не переодевает,
хлеба пожуёт, кофием запьёт, ляжет.
Компьютер вяло пожмякивает.
Смотрит туда.
Она ему теперь ничего не говорит,
он ей только рассказывает и показывает.
Ой-ой, Буйка, будешь скоро безжиличная!
