Хозяин взял маленький туристский топорик и вышел в сени. Вернулся быстро, поставил на стол хохломскую чашку, в которой горкой лежала прихваченная ледком моченая брусника. Ягоды сразу начали оттаивать и покрылись ледяной глазурью. На них было вкусно смотреть, но от одного взгляда начинало ломить зубы. Хозяин положил в глиняную корчагу круг мороженого молока, похожий на гигантское эскимо. Потом, держа в руках пару небольших рыбин, пристроился на пороге. Разложил ельцов и принялся постукивать по твердым телам рыбин обушком топора. Готовилась расколотка. Девушка позавидовала невольно:
— Я гляжу — хорошо устроились. Обстоятельно. А говорили — пустая заимка.
— Она и была пустая. Припасы-то не мои. В деревне закупил.
— А надолго сюда?
— Эк у нас неловко получается! Разговариваем вроде, а не познакомились. Зовут вас как?
— Вера я, Назарова. Из Снежинки. Вообще-то я из Ленинграда, но теперь вот в Снежинке. Бегала в Вихорево на почту, прихватила непогода.
— Это я понял. Меня зовут Саша. Лискин. Из Новосибирска. Ботаник.
— Ботаник?! А что ж вы здесь делаете в марте?
— Это разговор долгий. Вот, ешьте расколотку. Перчиком ее, перчиком! А если совсем коротко — я тут башмачками заниматься собираюсь.
— Золушкиными?
— Как раз нет, берите выше. Венериными.
— А… это такие… — И Вера, соединив пальцы, согнула кисть руки. Построенная ею фигура неожиданно верно напомнила причудливый цветок.
— Вот именно. Местные жители их сапожками называют.
— Кукушкиными…
— Точно. Это теперь цветок редкий, наша сибирская орхидея. Капризная особа, доложу я вам. А по этому ручейку растет. Я прошлой осенью лазал, искал. Есть смысл попробовать размножить, расселить. Ну и посадочный материал взять — клубни, семена. Готовлюсь вот к весне. И диссертацию пишу.
— Интересно как. Такой, простите, если не так скажу, здоровенный мужик — и вдруг цветочки! Хозяин хмыкнул:
— Видно птицу по полету… Геолог?
— Ага.
— Такая, можно сказать, хрупкая девушка — и вдруг камни!
— Квиты! А только я не хрупкая. Я битая, мытая, катанная, в трех щелоках вареная, тремя зимами беленая.
Поспел чай. Саша бросил в чайник малиновый лист, в избе запахло летом. Вера разомлела, ей тут нравилось. Рискнула и бруснику попробовать, захрустела непротаявшим ледком.
Посидели еще немного, поболтали. Потом хозяин кинул на лежанку тулупчик, подушку в розовой ситцевой наволочке, а себе развернул на лавке спальник. Задули лампу.
Вера разулась уже в темноте, расстегнула пряжки комбинезона. По ногам ощутимо дуло, даже в шерстяных носках стоять на полу было холодно. Она быстро взобралась на лежанку.
Это было невыразимо приятно — лежать на теплых кирпичах хорошо протопленной печи, вытянувшись всем телом, завернувшись в овчину, и слушать вой метели.
Саша еще возился у стола: он что-то забыл, вылезал из спальника, а лампу зажигать не стал — то ли гостью беспокоить не захотел, то ли лень было. Белое окно мерцало в темноте, видимо, Саше хватало этого ровного молочного света. Он чем-то звякал, что-то лилось… Вера пригляделась. Саша налил в глубокое, глиняное блюдце молоко, разбавил его кипятком из чайника. Потом поставил блюдце на пол, близко к подпечью. Вера удивилась: «Кошке, что ли? Вроде не видно было».
Наконец Саша улегся и скоро уснул.
Вера слишком устала и намерзлась, чтобы страдать по поводу ленинградских событий. Но обида все-таки была, хотя и прозвали Веру в институте «железным канцлером». Не очень-то она железная, вон и глаза на мокром месте. Вера плотно сжала веки, надеясь силой удержать слезы. Так в слезах и уснула.
И приснилась ей бабушка. А была она маленькая, сухонькая старушка, легкая на ногу, скорая на руку, острая на язык. Бабушка смотрела на Веру, подперев щеку крошечным кулачком, и приговаривала: «А и дитя ж ты мое горькое! Ягодка, сиротинушка… Кто ж тебя заслонит, оборонит, пожалеет!» А потом бабушка протянула руку и погладила Веру по щеке. И стало спокойно.
Сон прервался. Вера спала чутко, как любой привыкший к ночевкам в поле человек. Она сразу поняла: сон прервался потому, что… бабушкина рука легко касалась ее щеки. Маленькая, теплая, почти невесомая рука.
Вера расцепила ресницы. И не удержала мгновенной дрожи, хотя крикнуть ей даже в голову не пришло — не тот характер.
Прямо против ее лица светились зеленым фосфором огромные круглые глаза. Вера с ужасом уставилась в непроницаемые черные круги зрачков. Какое-то мгновение ее сознание балансировало на грани яви и обморока, и в это мгновение на щеке девушки замерла крошечная теплая ладошка. Потом ладошка исчезла, глаза метнулись и погасли. Послышался мягкий шлепок, словно на пол свалился кусок теста.
Вера резко села на лежанке, зашарила лихорадочно по карманам в поисках спичек. Нашла, торопливо чиркнула, осветила угол печи, пол… Ничего и никого.
Вера спустилась с лежанки, еще раз зажгла спичку. Ничего… Только блюдечко у подпечья пустое.
