— Сказать по правде, сеньор, — возразил Санчо, — когда я увидел это солнце — сеньору Дульсинею Тобосскую, — оно было не особенно ярко и не испускало никаких лучей, должно быть, оттого, что ее милость просеивала зерно и густая пыль заволакивала ее, словно облаком.
— Значит, ты, Санчо, продолжаешь стоять на своем и утверждаешь, что сеньора Дульсинея просеивала зерно, — сказал Дон Кихот. — Подобная работа совсем не подходит знатным и благородным особам, ибо они созданы и предназначены для других занятий. Вспомни стихи нашего поэта, где повествуется о том, каким трудам предавались в своих хрустальных дворцах четыре нимфы! Они расшивали золотом, шелком и жемчугом драгоценные ткани! Вероятно, таким же делом занималась и моя сеньора, когда ты ее увидел, если только злой волшебник, завидующий моим подвигам, не превратил высокого отрадного видения в низменное и отталкивающее. Боюсь, как бы и в истории моих деяний автор, позавидовав моей славе, не подменил одних событий другими и, рассказывая о моих подвигах, не примешал бы к истине тысячи нелепых и постыдных выдумок. О зависть, корень бесконечных бедствий, червь, гложущий добродетель!
— Признаться, и я боюсь того же, — ответил Санчо. — Думается мне, что в книжке, о которой говорил бакалавр Карраско, мою честь шпыняют словно упрямого борова, который норовит свернуть с дороги в сторону. А между тем я ни про одного волшебника не говорил ничего дурного, да и богатств таких у меня нет, чтобы мне можно было позавидовать. Что греха таить, я человек себе на уме и капельку плутоват, но все это прикрыто широким плащом моего природного простодушия. А впрочем, пусть себе говорят, что хотят. Я и фиги не дам за все, что людям вздумается про меня рассказывать.
— Однако, Санчо, — возразил Дон Кихот, — желание славы никогда не угасает в нас. Как ты думаешь, что заставило Горация[72] броситься в полном вооружении с моста в глубины Тибра? Почему Муций сжег себе руку?[73] Что побудило Цезаря перейти Рубикон?[74] Все это деяния, порожденные жаждой славы, в которой смертные видят высшую награду и путь к бессмертию. Но, устремляясь к славе, мы не должны переступать границы чести и добродетели. Поражая великанов, мы должны истреблять гордость, великодушием побеждать зависть, самообладанием преодолевать гнев, воздержанностью к пище бороться со склонностью к обжорству, неустанными скитаниями — с леностью. Вот в чем, Санчо, можно снискать себе высшие похвалы, всегда сопутствующие доброй славе.
— Все это так, ваша милость, — возразил Санчо. — Но я попросил бы вашу милость разрешить одно мое сомнение.
— В добрый час, — сказал Дон Кихот. — Говори, я тебе отвечу, как смогу.
— Скажите, мой сеньор, — начал Санчо, — что важнее: убить великана или воскресить мертвого?
— Конечно, воскресить мертвого, — ответил Дон Кихот.
— Тут я вас и поймал!! — воскликнул Санчо. — Итак, воскрешать мертвых, исцелять слепых и хромоногих, возвращать здоровье больным — значит совершать такие деяния, перед славой которых меркнет слава величайших подвигов всех странствующих рыцарей на свете.
— Я вполне с тобой согласен, — ответил Дон Кихот. — Но какой же вывод отсюда ты хочешь сделать?
— А такой, — возразил Санчо, — что нам с вами нужно сделаться святыми. Тогда уж мы наверное достигнем доброй славы, к которой мы стремимся. Знаете ли, сеньор, — вчера или третьего дня произвели в святые двух нищих монахов. И вот теперь считается большим счастьем прикоснуться к железным цепям, которыми они опоясывались. Эти цепи теперь в большем почете, чем меч самого Роланда. Так что, мой сеньор, куда выгоднее быть смиренным монахом любого ордена, чем странствующим рыцарем.
— Вот это верно, — ответил Дон Кихот, — но не все могут быть монахами. К тому же рыцарство также религиозный орден, и среди рыцарей есть святые.
— Неужто? — сказал Санчо. — Однако я слышал, что монахов на небе больше, нежели странствующих рыцарей.
— А это потому, что монахов больше, чем рыцарей.
В таких-то поучительных беседах наши друзья провели весь вечер и следующий день. На закате открылся перед ними великий город Тобосо. При виде его Дон Кихот обрадовался, а Санчо, напротив, опечалился, ибо не знал, как ему быть. Итак, оба были взволнованы: один — оттого, что жаждал увидеть свою даму, другой — опасаясь, чтобы не открылся его обман. Однако, к великой радости Санчо, Дон Кихот решил не въезжать в город до наступления ночи; и в ожидании темноты они расположились в дубовой роще близ Тобосо. Ровно в полночь Дон Кихот и Санчо покинули рощу и въехали в селение, которое было погружено в мирное молчание, ибо все жители спали после дневных трудов.
Только собаки оглушали сердитым лаем Дон Кихота и смущали мужество Санчо. Время от времени ревел осел, хрюкали свиньи, мяукали коты, — и эти разнообразные звуки казались еще громче среди ночного безмолвия. Наш влюбленный рыцарь почел это дурным предзнаменованием, но тем не менее сказал Санчо:
— Ну, братец Санчо, веди меня ко дворцу Дульсинеи. Кто знает, быть может, она уже проснулась.
