Дон-Кихот Ламанчский. Часть 1 полностью

— Жаль, что не столько же понималъ его тотъ капитанъ, который, желая познакомить насъ съ Аріостомъ, нарядилъ его по испански. Впрочемъ, говорилъ священникъ, подобная участь ожидаетъ всѣ переводы въ стихахъ, потому что никакой талантъ не въ силахъ сохранить въ нихъ всѣхъ красотъ подлинника. Возвратимся, однако, въ нашей книгѣ, продолжалъ онъ, и припрячемъ ее вмѣстѣ съ сочиненіями, говорящими о Франціи. Что съ ними дѣлать? Объ этомъ подумаемъ послѣ. Но да не распространится эта милость ни на находящагося здѣсь, по всей вѣроятности, Бернарда дель Карпіо, ни на книгу называемую Ронцесвалесъ; если онѣ попадутъ въ мои руки, я передамъ ихъ госпожѣ экономкѣ.

Цирюльникъ во всемъ соглашался съ священникомъ, извѣстнымъ ему за прекраснаго человѣка, котораго богатства цѣлаго міра не могли совратить съ пути правды. Двѣ слѣдующія книги были: Пальмеринъ Оливскій и Пальмеринъ Англійскій.

— Оливу сожгите, сказалъ священникъ, и пепелъ ея развѣйте по воздуху, но сохраните англійскую пальму, драгоцѣнное произведеніе, достойное столъ-же драгоцѣннаго ларца, какъ тотъ, который Александръ нашелъ въ сокровищницѣ Дарія, и въ которомъ хранилъ пѣсни Гомера. Сочиненіе это драгоцѣнно вдвойнѣ: превосходное само по себѣ, оно приписывается перу столько-же мудраго, сколько славнаго короля португальскаго. Описываемыя имъ приключенія въ мирагадскомъ замкѣ превосходно задуманы и мастерски воспроизведены; слогъ легокъ и живъ, характеры не искажены, и нигдѣ не нарушены литературныя приличія. Сохранимъ-же эту книгу вмѣстѣ съ Амадисомъ Гальскимъ, спасеннымъ вашимъ заступничествомъ, и за тѣмъ, да погибнутъ всѣ остальныя.

— Постойте, постойте, воскликнулъ цирюльникъ, вотъ славный Донъ-Беліанисъ.

— Автору этого произведенія, замѣтилъ священникъ, не мѣшало бы принять нѣсколько ревеню, для очищенія желчи, разлитой во второй, третьей и четвертой частяхъ его Беліаниса; теперь-же, уничтоживъ въ этомъ произведеніи замокъ славы и много другихъ пошлостей, подождемъ произносить надъ нимъ окончательный приговоръ, въ надеждѣ на его исправленіе. Пока храните его у себя, говорилъ онъ цирюльнику, и не давайте читать никому. При послѣднемъ словѣ, обратясь къ экономкѣ, онъ предложилъ ей выкинуть за окно всѣ оставшіяся не пересмотрѣнными большія книги Донъ-Кихота.

Экономка, которая не прочь была сжечь всѣ книги въ мірѣ, не заставила повторить два раза сдѣланное ей предложеніе, и схвативъ въ руки множество книгъ готовилась выкинуть ихъ за окно, но изнемогая подъ бременемъ своей ноши, уронила одну изъ нихъ къ ногамъ цирюльника, который, поднявъ ее, узналъ, что это была Исторія славнаго Тиранта Бѣлаго.

— Тирантъ Бѣлый, воскликнулъ священникъ, онъ тутъ, давайте мнѣ его, это превеселая книга. Въ ней встрѣчается Донъ-Киріелейсонъ Монтальванскій съ страшнымъ Дитріаномъ и уловки дѣвушки удовольствіе моей жизни и любовныя продѣлки вдовы спокойствія и наконецъ императрица, влюбленная въ своего оруженосца. По слогу это лучшая книга въ мірѣ: въ ней рыцари ѣдятъ, спятъ, умираютъ на своихъ кроватяхъ, оставляя по себѣ духовныя завѣщанія, словомъ въ ней встрѣчается многое, чего нѣтъ въ другихъ рыцарскихъ книгахъ; и однако, несмотря на все это, авторъ ея достоинъ быть сосланнымъ на всю жизнь на галеры за множество глупостей, разбросанныхъ имъ въ своемъ сочиненіи. Возьмите его съ собой, продолжалъ онъ, обращаясь къ цирюльнику, прочитайте, и вы увидите, что все сказанное мною, по поводу этой книги, сущая правда.

— Готовъ васъ слушать, но что станемъ дѣлать со всѣми этими маленькими книгами? спросилъ цирюльникъ.

— Это вѣроятно собраніе разныхъ стиховъ, сказалъ священникъ, и первая раскрытая имъ книга оказалась Діаной Монтемаіорской. Сжигать ихъ не за что, продолжалъ онъ; доставляя довольно невинное препровожденіе времени, онѣ никогда не окажутъ такого вреднаго вліянія на умы, какъ книги рыцарскія.

— Отецъ мой! воскликнула племянница, вы преспокойно можете спровадить на дворъ и эти книжки, потому-что если дядя мой забудетъ о странствующихъ рыцаряхъ, то, читая пастушескія сочиненія, у него явится, пожалуй, желаніе сдѣлаться пастухомъ, бродить по горамъ и лѣсамъ, напѣвая пѣсни и играя на свирѣли; чего добраго, онъ вообразитъ себя еще поэтомъ и начнетъ писать стихи, а эта болѣзнь не только прилипчивая, но, какъ говорятъ, и неизлечимая.

— Правда ваша, отвѣчалъ священникъ, намъ необходимо устранить отъ нашего друга все, что могло-бы вторично свести его съ ума. Начнемъ-же съ Діаны Монтемаіорской, сжечь ее я, впрочемъ, не желаю, а хотѣлось-бы мнѣ только вычеркнуть въ ней все, что говорится о мудромъ блаженствѣ и очарованной волнѣ и всѣ почти стихи ея, послѣ чего, изъ уваженія къ ея прозѣ, книгу эту можно будетъ признать лучшею въ своемъ родѣ.

— Вотъ двѣ Діаны: Сальмантинская и Хиль Поля, сказалъ цирюльникъ.