Не являлась новостью и внутриевропейская трудовая миграция. Ещё с начала века итальянский мастеровой люд, в основном из северной части страны, — ремесленники, каменщики, шахтёры, — отправлялся на заработки в более благополучные соседние государства. В первую очередь — Германию и Францию. Но это были относительно кратковременные поездки. Повкалывать пару-тройку лет на износ, заработать денег и вернуться домой, к семье.
Так было раньше. Теперь же в дорогу собирались люди совсем иного сорта. Поголовно неграмотные, не говоря уж об иностранных языках, не видевшие и не знавшие в жизни ничего, кроме скудного клочка земли, отбиравшего на обработку все силы и время; продав и заложив что можно и что нельзя, лишь бы хватило на заветный билет; с чемоданом или тощим узлом в руках — они поднимались на борт парохода, в отчаянной надежде всматриваясь в морскую даль: когда же, когда на горизонте наконец-то покажется она?..
Она, Америка.
Америка!
Первая волна эмигрантов произвела крайне благоприятное впечатление. Как на акционеров пароходных компаний (бизнес начал расти как на дрожжах: спешно строятся и закупаются новые суда, отправляющиеся теперь не только из Генуи, но из Неаполя, Палермо, далее везде), так, внезапно, и на правительства заморских держав. Италию наводняют новые зазывалы и агитаторы, теперь уже иностранные, в первых рядах — бразильские.
— Приезжайте поскорее к нам, дорогие итальянцы, мы вас будем кормить и хорошо с вами обращаться! И каждому дадим земли! Итальяно-бразильяно ола-ола!
В качестве наглядного подтверждения своих слов они раздают красочные проспекты и брошюры, расписывающие, какое изобилие невиданных зверей и прочих радостей жизни водится в солнечной Бразилии. Но был один маленький нюанс, о котором простодушные итальянцы в этих брошюрах прочитать не смогли бы, даже если бы в принципе и умели это делать: с какой именно целью они вдруг понадобились чужеземным вербовщикам.
Ларчик же открывался просто: в 1853 году в Аргентине, в 1865 — в США, а в 1888 — и в Бразилии было отменено рабство. Освобождённые афроаргентинцы, афроамериканцы и афробразильцы на радостях ушли в длительные творческие отпуска. А их рабочие места на плантациях и в каменоломнях стали вакантными. Так что всё совпало крайне удачно. Итальянский зверь, не разбирая дороги и по собственной инициативе, бежал прямо на ловца.
Месяц в трюме. Потолки высотой метр семьдесят. Редкие глотки свежего воздуха из иллюминатора. Красная от ржавчины вода. Скудная еда (к этому, впрочем, было не привыкать). Страдания. Болезни. Смерть.
Выдержали. Вынесли. Доплыли.
Силуэты небоскрёбов на горизонте.
Вздымающая факел статуя Свободы.
Вот он — американский рай!..
Ан, нет. Чистилище. Эллис Айленд.
Болен? Не подходишь!
Нет денег на первое время? Не подходишь!
Несовершеннолетний или старик? Не подходишь!
Позднее к этому добавится и необходимость быть грамотным.
Я не знаю, что случалось с теми, кто не мог пройти миграционный контроль. И сказать по правде, не очень хочу узнавать. Побаиваюсь.
Передовой отряд великой эмигрантской армии проник на территорию Соединённых Штатов, окопался в том месте, которое позднее станет Маленькой Италией, и занял круговую оборону. Нищие, не знающие языка, владеющие лишь примитивными профессиями итальянцы оказались презираемы и гонимы всеми без исключения. И хотя формально они были бледнолицыми, пусть местами и сильно смуглыми, но по общественному статусу располагались разве что чуточку выше негров.
Они брались за любую работу, самую тяжёлую, грязную и низкооплачиваемую. Собственно, другой бы им никто и не дал. Редкий работодатель соглашался иметь дело с этими странными пришельцами. Но те немногие, которые на это отваживались, — вдруг испытывали приятное удивление. Трудолюбивые, исполнительные и покладистые итальянцы не только не доставляли проблем, но и мало-помалу превратились в один из самых востребованных источников рабочей силы на рынке труда. Сам Генри Форд писал: «Итальянцы экономны, способны довольствоваться низкой зарплатой, и, соответственно, им требуется платить меньше, чем обычному ирландцу».
Русские своих на войне не бросают. Итальянцы же не бросают своих в мирной жизни. Другой вопрос, кого именно они считают своими. Не факт, что условный венецианец и условный сицилиец согласятся с утверждением о собственной принадлежности к одной и той же нации. Но вот если речь идёт о родственнике или односельчанине…
Можно сколько угодно иронизировать по поводу гипертрофированной итальянской приверженности семейным ценностям. Да они и сами с удовольствием вместе с вами посмеются. Но эта черта национального характера — мудрость, выкованная дорогой ценой. Закалённая потом, кровью и слезами.
Второй и последующей волнам эмиграции было значительно легче. Со всех сторон к ним тянулись готовые помочь и поддержать руки родственников и земляков, уже успевших закрепиться на новом месте. И они тоже принимались за работу, чтобы вскоре, в свою очередь, протянуть руку помощи кому-то из вновь прибывших.
